Посоветовались с лучшим в городе детским психотерапевтом. Вторая бабушка говорила: «У моей внучки будет всё самое лучшее». Вот, пожалуйста, лучший психотерапевт.

В то время было не принято водить детей к психологам. «Психолог» – не понятно зачем, а «психотерапевт» пугало и означало стыдные проблемы. Стыдные проблемы, которые бабушке-большому начальнику предпочтительно скрывать, но любовь к Муре была так велика, что Вторая не постеснялась лично проконсультироваться: не слишком ли Мура развита? Не чересчур ли нахальна? Был еще один вопрос, который она ни за что не задала бы напрямую: если мать ребёнка ведёт себя плохо, не поднять ли вопрос… то есть поставить вопрос… или даже сразу принять решение… в общем, можно ли ей забрать Муру к себе? Вторая прикидывала, как всё устроит… Конечно, она понимала, что это бесплодные мечты, но ей как человеку чрезвычайно практическому становилось легче, когда бесплодные мечты обрастали бытовыми деталями: детский сад, из сада Муру забирает водитель, вечером нянька…

Бедная Вторая находилась в сложной, даже трагической ситуации когнитивного диссонанса, испытывала целую гамму чувств, часть из них не принимала, чувствовала одно, думала другое…

Студенческий брак распадался тихо, как ручеёк течёт. Всё было так хорошо, красиво… и тут!.. Вторая про себя говорила: «И тут вдруг такое, здрасьте!» Ляля виновата! А она, между прочим, мать. Мать ребёнка! Мать ребёнка ведёт себя плохо. Что значит плохо? Получает двойки, не слушается, грубит, прогуливает? Плохо означает плохо. Неужели непонятно, о чем идёт речь? Эта змеища Ляля ведёт себя хуже не бывает. Ляля завела роман. Из-за Ляли-змеи страдает сын, рушится красивая семья. Тяжело, когда хочется топать ногами, стучать кулаком по столу, кричать «Эт-то что мне тут такое!», а приходится молчать, терпеть.

Почему терпеть, зачем терпеть? Вторая умная, таких умных поискать. Змеищу Лялю она бы с радостью разорвала на куски и выбросила, но молчит, терпит, чтобы не упустить ситуацию и в случае развода не потерять Муру.

А как ей теперь относиться к Кларе?.. Теперь она должна ее ненавидеть.

Трудно было бы найти двух настолько различающихся ментально, психологически и биографически людей. Даже если бы Вторую и Клару в первом классе посадили за одну парту, если бы они встретились маленькими, застенчивая книжная девочка и решительная активистка-комсомолка, они не смогли бы подружиться. Вторая вызвала бы у Клары страх, а та просто не заметила бы Клару, как танк не замечает незабудку на обочине. Они были разного рода людьми: Клара, навсегда книжная девочка, и Вторая, второй человек в городе. Но что же делать, если их свела случайность, их дети вступили в брак? И такой уж это был брак, династический, брак родителей, союз разных государств. Ляля отказалась уезжать от родителей, у любой тёщи миллион поводов отозваться о зяте неодобрительно, но Клара, хоть и жили вместе, – никогда, ничего, ни слова, ни взгляда, ни тени конфликта. Имелась и еще одна причина, по которой Вторая ценила Кларину деликатность: Мура. Будучи Главной бабушкой, Клара тактично уступала Второй руководящую роль, давала возможность командовать, – Второй было бы непривычно быть второй, любящему человеку вообще трудно быть вторым, – и пусть ее распоряжения не выполнялись или выполнялись формально, Вторая могла чувствовать себя начальником Муриной жизни. Но если случится развод, горестно думала Вторая, то профессора полностью завладеют внучкой, вырастят чужого ей человека. Отравят Муре ум Пушкиным, Чайковским, Эрмитажем и Летним садом.

Это был еще один когнитивный диссонанс. Вторая знала, что Пушкин, Чайковский, Эрмитаж и Летний сад – хорошо. И правда, хорошо, что ребёнок пискляво напевает арии из «Пиковой дамы»… Мура растёт настоящим интеллигентом, Вторая знала, что это хорошо. Но это было плохо!..

Что-то в ней… не что-то, а всё восставало против этой интеллигентской элитарности воспитания, поэзии на завтрак, музыки перед сном… Второй хотелось кричать «Вы мне тут кого растите!». Она не могла объяснить, как именно Пушкин и Чайковский погубят ее внучку… Но она же видит, как профессорское воспитание губит Муру, делает нормальную Муру странненькой, не такой как все, непригодной для жизни…

Вторая вовсе не желала мстить профессорам – отнять у них напичканную мировой культурой Муру, чтобы они остались одни перечитывать книги и рыдать. Она заботилась о внучке, паниковала, как паникует человек, наблюдая, как с самым дорогим, Мурой, происходит что-то не то. Муру надо спасать!.. А Лялю выпороть. Да, именно, Лялю выпороть, Муру спасать.

Кларе, матери преступницы, было легче, она не испытывала сложных чувств, а лишь одно простое понятное чувство – стыд: ее дочь ведёт себя как сорвавшийся с цепи подросток – у нее любовь, и всё тут! Как будто любовь – это объяснение или оправдание. Как будто можно вот так – не оправдать доверия, принести всем боль… как подросток, право. Кларе было стыдно, ее вина была такой живой, такой огромной, словно это она сорвалась с цепи, не оправдала доверия, принесла боль. Как мать, не как мать преступницы, а просто как мать, она очень жалела Вторую и очень ее понимала: Второй было до боли обидно за сына, ее ребёнка обидели, отвергли… что может быть хуже этого? Если бы кто-то отверг Лялю, Клара бы просто сошла с ума от горя и беспомощности.

Так и вышло, что Вторая не смогла ни возненавидеть Клару, не раздружиться. В попытке устоять на поплывшей под ногами льдине, противостоять общей беде Вторая с Кларой парадоксальным образом стали еще ближе – куда одна, туда и другая. Ну и, конечно, Второй было жаль Клару за то, что у нее дочь змея.

…К психотерапевту пришли все вместе: Вторая с начальственной небрежностью во взгляде и Клара с заранее красными пятнами на щеках, между ними болтался огромный розовый бант, под бантом Мура. Вторая и Клара чувствовали себя неловко. Вторая не могла смотреть на Клару, Клара не могла смотреть на Вторую… и только Мура чувствовала себя вполне ловко и могла смотреть на всех.

… – Добрый день, доктор… Колоть будете, – тоскливо констатировала Мура.

Клара пообещала ей, что уколов не будет, больно не будет, и если она честно ответит на вопросы врача, то получит мороженое. Но Мура не была наивным простачком, понимала: если уверяют «там не страшно», значит, там очень страшно, там где «не больно», очень даже больно. Муре в жизни уже немало врали! Говорили: «Это не страшно! Совсем-совсем не страшно!» А потом?! Чего стоило злое стальное пёрышко, которым прокалывали палец! Прежде чем Мура начинала смотреть, как кровь поднимается по столбику – это было интересно до обморока, – ей врали: «Дай пальчик, это не больно, как будто комарик укусит!..». Ну да, комарик!.. Никому не приходило в голову, что детей нельзя обманывать. Считали, что детей можно и даже правильно обманывать для их же пользы, – а заодно для своей, – вот и Муре врали за милую душу.

Лучший в городе детский психотерапевт погладил Муру по розовому банту и начал беседу сладко: «Мурочка, ты можешь объяснить…»

Вторая воззрилась на психотерапевта с неудовольствием: зачем вообще терять время на разговор с ребёнком, пусть психотерапевт сразу скажет, что во всем виноват Пушкин. Пушкин и змея Ляля.

– Понимаете, она у нас… возможно, она недостаточно общается с детьми… но, возможно, и достаточно, – так Клара описала ситуацию.

– Ага, конечно, общается она… – вмешалась Вторая. – Подошла к ребёнку в Летнем саду и говорит: «Будем знакомы, я Мура, а как вы думаете, здесь, в Летнем саду, копии или оригиналы?» Может, ей пора таблетки пить?.. Как она дальше-то будет жить, если не лечить? …А может, кому-то другому пора таблетки пить.

Доктор не мог, конечно, понять, что Вторая намекает на своих родственников профессоров, и перешёл к осмотру Муры.

Лучший в городе детский психотерапевт обстучал Мурины коленки молоточком, попросил Муру зажмурить глаза – зажмурила, оскалиться – оскалилась, и с закрытыми глазами дотронуться пальцем до носа.

– А вы знаете, что ДО? А вы знаете, что НО? А вы знаете, что СА? Что до носа… не доехать, не допрыгать, что до носа не достать! – предупредила Мура.

– Да?.. Погоди-ка, давай с этого момента поподробней. Ты не можешь достать до носа? – насторожился психотерапевт, так и впился в нее глазами, мысленно перебирая диагнозы.

Мура кивнула, заметила «я честно объясню, чур, мне крем-брюле», психотерапевт приготовился записывать.

– Ну, доехать, ну, допрыгать, ну еще туда-сюда, а достать его руками – это просто ерунда! – честно объяснила Мура.

Клара прошептала «простите нас, это Хармс…», а Вторая, внезапно потеряв самообладание, решилась не стесняться перед врачом. Врачу можно и нужно сказать все, иначе как он сможет помочь?..

– Она была чудесным ребёнком, пока ее мама не…

– Моя мама красивая, – доверчиво пояснила Мура, – она и мужов может менять, как перчатки, если захочет.

Вторая сильно покраснела, рефлекторно сжала кулак и сделала характерный жест, будто у нее в руке толкушка и она толчёт картошку – раз-раз, превращая Лялю в пюре. Клара тихо поправила: «Мужей… мужей может менять, а не мужов… Это винительный падеж: может менять кого – что. Мужей».

Психотерапевт похвалил Мурино хорошее, отчасти даже удивительно великолепное развитие. Таблеток и микстур не прописал, велел Муру социализировать. Отправить ее в большой мир: в детский сад. Чтобы она там не Хармса читала, а как равная среди равных исполняла «Чебурашку».

– Я правильно говорю – пулей в детский сад, а то она у них вообще?.. – желая закрепить победу, спросила Вторая.

Вторая считала, что ребёнок должен быть в обществе с самого рождения, только тогда он станет человеком. Психотерапевт с ней согласился, – тем более такой ребёнок. Вторая довольно кивнула и задумала психотерапевта как-то поощрить, назначить его завотделением… или даже главврачом. Приятно, когда твои взгляды совпадают с рекомендациями лучшего психотерапевта в городе.

Решение было принято: теперь в детском саду Мура наконец-то станет настоящим человеком. Поникшая Клара уточнила: но ведь важно, чтобы ребёнок был готов к детскому саду. Когда Мура будет готова к детскому саду? Клара утверждала, что Мура будет готова к детскому саду в семь лет, в семь лет уже точно.

– Поглядите-ка на нее, ей всё равно, что в семь лет Муру не примут в детский сад, – едко заметила Вторая.

– Ну не примут и не надо… – кротко согласилась Клара.

– А меня вообще-то возьмут в детский сад? – солидно осведомилась Мура и шмыгнула носом. – У меня часто бывает соплесизм.

Дед иногда говорил Кларе: «Кларочка, у тебя чистой воды солипсизм, тебе кажется реальным лишь собственное сознание». Мура думала, что соплесизм – это насморк, и забеспокоилась, что ее не примут в детский сад из-за соплесизма. Она хотела в детский сад.

…Их ждала черная «Волга» с водителем, Вторая села вперёд, Клара с Мурой на заднее сиденье. Мура смотрела в окно, когда появится Невский проспект и другие знакомые улицы, тренировалась бесшумно шмыгать носом, чтобы скрывать соплесизм. А между Второй и Кларой происходил диалог, внутренний, конечно: они не стали бы обсуждать Лялино поведение при Муре, при водителе, и даже при самих себе не стали бы. Но внутренний их диалог не прекращался ни на минуту.

– Как же так, Клара? Я тебя полюбила, ты такая хорошая, такая интеллигентная, Мура у нас с тобой одна на двоих, я дочь твою полюбила, а она что творит…

– Поверь, мне очень жаль, что так вышло. Я ее не оправдываю, но… если бы ты смогла абстрагироваться от того, что речь идёт о твоём сыне, ты бы признала, что каждый человек имеет право на любовь?

– Думаешь, я про любовь не понимаю? Мы тоже были молодыми. Я, может, тоже любила… Но у нас на первом месте было – знаешь что? Нет, ты сама скажи, что?

– Долг, у нас на первом месте был долг.

– Правильно. Семья – это долг перед обществом, перед детьми. Нас так воспитали: есть у тебя муж, вот и люби его. А у твоей дочери на первом месте что? У нее на первом месте «я хочу». Любит она… Ну, а если бы ты вдруг полюбила?

– Если бы вдруг?.. Я бы не решилась.

– Не решилась уйти? Вот это ты молодец.

– Я бы не решилась полюбить. Нарушить правила не решилась бы. Ляля тоже никогда не нарушала правила, а теперь – вот…

– Да уж, Ляля твоя, выпороть бы ее… Ты верно говоришь, каждый человек имеет право на любовь. Думаешь, я о сыне беспокоюсь? Да он переживёт, когда ж мужчина пропадал? Я о Муре. Мура имеет право на любовь. Она могла бы расти в такой любви… А теперь что будет?..

…Вторая искренне придерживалась советской идеологии, к примеру, что «у нас все равны». Клара, конечно, прекрасно понимала: на самом деле все так не равны, что только держись. Как будто живут в шкафу, где каждый находится на своей полочке. Муре повезло, она сразу на двух полочках: у нее Дед-профессор и Вторая бабушка – второй человек в городе.

Ну, а Муру жизнь научила: если хочешь всё знать, слушай, смотри, соображай. Вторая с Кларой обсуждают, отдать ее в академический детский сад для учёных или в специальный детский сад для начальников… то есть для их внуков, учёные и начальники уже старые, поэтому в саду не они сами и не дети их, а внуки. Муриного мнения не спросили, но она всё равно размышляла, куда лучше податься: у академиков учат английский и водят в Эрмитаж… а у начальников новая мебель, проверенный персонал и бананы на полдник. На мебель и персонал Муре наплевать, а вот бананы… Вот бы есть бананы в Эрмитаже у мумии! Кидать бананы в саркофаг и каждый день проверять, съест мумия банан или нет… Но ни в том, ни в другом детском саду не было опции подкармливания мумии бананами, надо было делать выбор. Муру так и не спросили, сами решили: Мура – девочка с тонкой душевной организацией, и ее место среди учёных. Муру записали в академический детский сад.

В тот прекрасный осенний день с утра, как это часто бывает в Ленинграде, дождь лил стеной. В Ленинграде бывают дни, когда жалко ребёнка будить, даже если его нужно в цирк вести и в цирке верблюды. Но варианта пожалеть не было: дверь в комнату, где спала Мура, распахнулась словно от пинка ногой, ворвались люди, крича и отталкивая друг друга. Полный комплект бабушек и дедушек хотел проводить ребёнка в детский сад и с семи утра поджидал под дверью, когда можно будет начать провожать. Ситуация была щекотливая – как раз накануне состоялся развод, все были расстроены, одни больше, другие меньше… Что думали о разводе деды, никого не интересовало, в то время считалось: мужчина так важен и велик, что ему не до мелочей. Поэтому всё решали женщины. Женщины решили: мы интеллигентные люди, о плохом не говорим, вот наша Мура, а больше нас ничего не касается. Но все как один чувствовали себя неловко… до тех пор, пока не посмотрели на часы, – 6:59, пора! Ворвались с криком «Что здесь происходит?!» и с порога начали кричать – почему ребёнок еще не причёсан, не одет, не кормлен? Вторая угрожающе сказала: «Вы что, хотите опоздать в первый же день?! Бе-зо-бразие!», Второй дед строго заметил: «Мура-то знает, что за опоздание выговор?», он привык строго спрашивать с подчинённых.

От общего смущения Муру провожали в детский сад так торжественно, словно Мура уходила на воинскую службу во флоте, на три года. Сидели за накрытым столом, – Клара решила на всякий случай на дорожку накормить Муру обедом, ведь в детском саду Мура наверняка будет пить один кисель, – говорили тосты, чокались чаем. Вспоминали случаи из Муриной жизни.

– А помните, как в прошлом году в День Победы были на даче? …Хорошее было время, все были вместе… – сказала Вторая, намекая на то, что сейчас они не все вместе: они с мужем себя переломили ради Муры, сидят рядом с Лялей, а сын нет… для сына это не только Мурин, но и Лялин дом.

Все вспомнили Девятое мая, особенно Мура. У Муры об этом дне были важные воспоминания. Девятое мая, в День Победы, все поехали на дачу, в Комарово. Обе бабушки были совершенно не дачные люди, Ляля не любила дачу, а любила Невский, оба деда были дачные люди, любили комаровские сосны, не возражали против мух и пауков. Мура была не дачный человек, побаивалась природы: природа ползала, жужжала, махала крыльями, залетала в окно и пачкала белые гольфы. Тот День Победы был для Муры знаменательный день: Клара разрешила ей впервые после зимы надеть гольфы. Белые гольфы красиво оттеняли синие коленки, это была одна из самых больших Муриных радостей в жизни. Тем более Мура была влюблена в одного мальчика с соседнего участка, Лялиного друга детства по имени ДядяСашка, и надеялась, что он увидит ее в белых гольфах.

Ляля говорила, у ДядиСашки необыкновенное обаяние, он пользуется бешеным успехом, в него влюблены все, кроме нее, но он сам не способен любить – как сломанные часы, которые не показывают время. Ну, если совсем честно, Мура это подслушала. Но одна лишь Мура знала, что ДядяСашка показывает время, пусть и неточное, – между ней и ДядейСашкой что-то особенное, больше чем просто симпатия. К примеру, ДядяСашка спросил Лялю, будет ли ребёнок рад кукольной мебели, и подарил Муре кукольную мебель для пупсика: диванчик, столик и стульчики. И между ними даже шла речь о шкафчике в недалёком будущем: так поступить может только любящий человек.

Не надо думать, что если Муре было пять, то ее любовь была неполноценная, «детская». Мурина любовь ничем не отличалась от всех других любовей в мире: когда ДядяСашка приходил к Ляле, что-то внутри Муры начинало петь и приплясывать, когда не приходил, это что-то сидело тихо, а всё в целом ощущалось как секретик в конце участка под соснами. Секретики Мура делала вместе с Лялей: серебряная конфетная бумажка – цветочек – стёклышко – присыпать землёй – положить сверху памятную шишку. Вот что такое была Мурина любовь. Муру приятно щекотало внутри оттого, что у нее появился отдельный от Ляли секретик: Ляля не догадывается, что Мура влюблена и ей отвечают взаимностью.

…В тот день ДядяСашка принёс Муре жестяную коробочку с леденцами. Мура решила, что первым делом она как разумный человек съест жёлтые, самые невкусные, потом средние по вкусу красные, потом зелёные, самые вкусные. Интересно, если все больше любят зелёные леденцы, зачем тогда красные и жёлтые? Чтобы у человека была мечта? Чтобы сначала мечтать о красных, потом о зелёных?.. Строго говоря, красные не назовёшь невкусными, они просто не самые вкусные… Так они с ДядейСашкой рассуждали, а потом Мура открыла рот и коробочку. В коробочке сидел паук.

В коробочке сидел паук. Она думала, там леденцы, а там паук, собственной персоной. Сначала Мура онемела, потом закричала. Она думала, на помощь примчатся все, но все ушли гулять на залив, дома была Ляля, поэтому она примчалась одна.

– Ты не знаешь, почему ребёнок орёт, будто ее режут? – спросила Ляля.

– Знаю. Я положил в коробочку паука, – объяснил ДядяСашка и поднёс паука к Муриному лицу. – Смотри, какой он не страшный, у него длинные ноги… Посмотри, есть ли у паука усы…

– Ты дурак, что ли? У тебя есть ум? Ты вообще думаешь?

– Я как раз подумал. Она боится пауков, ну я и подумал, что это пойдет ей на пользу.

– О-о, какой мозг! Я, например, боюсь летучих мышей, больших собак, боюсь ездить в лифте. Ты меня запрёшь в лифте вместе с летучими мышами и собаками большого размера? …Мог бы подумать, прежде чем совать человеку в лицо паука. Если бы еще котёнка или белку, а паука, фу… Паук сухой, – брезгливо скривилась Ляля.

– А я сухой или пушистый?.. Несправедливо любить только пушистых, сухим тоже нужна любовь, – заметил ДядяСашка.

– Да, но разве сердцу прикажешь? Сердцу не прикажешь, – уклончиво сказала Ляля.

Муре стало обидно, что ДядяСашка расстроился, будто хотел быть пушистым, а он сухой… сухой паук. Она вскочила на стул и деловито полезла дальше: со стула на стол, со стола на буфет… устроившись на буфете, опять принялась кричать на одной ноте «О-О-О-О-О!», чтобы напомнить, кто тут главный пострадавший.

– Песталоцци, убери паука в коробку к чёртовой матери, – велела Ляля.

– А паука нет, – доложил ДядяСашка. – Уполз по своим делам: сплести паутину или просто осмотреться. …А-а, вот он! За занавеской спрятался!

Ляля презрительно посмотрела – с пауком не можешь справиться? ДядяСашка засуетился, поймал паука в коробку. А Мура не перестала кричать и дополнительно начала икать. Икала, не могла остановиться. Замолкала на миг, чтобы передохнуть от крика, и снова начинала кричать. Но зато икала всё время, без перерыва.

Клара вернулась с залива, пришла на крик, стояла, смотрела страшными глазами – почему у вас Мура икает? А что, если Мура возьмёт себе в привычку икать? Как ходить с Мурой в Эрмитаж, в театр и в филармонию, если та всё время икает?..

– Это я виноват… – смело сказал ДядяСашка.

– Сашка хотел, как лучше, не сердись, – с серьёзным видом вступилась за него Ляля. – Давно хотел принести паука в воспитательных целях… Он ведь хотел добра и много трудился для этого. Попробуй сама достать паука в городе! Пауки постоянно попадаются на глаза, но в тот момент, когда они нужны, их днём с огнём не найдёшь. А тут присмотрел паука по дороге с электрички, и… и вот.

Мура поняла… о-о, она многое поняла. Прежде всего, что никто ни о ком ничего не знает… Например, никто не знал, почему Мура икала. Нет, она, конечно, боялась паука, но боялась умеренно. Думала, что паук – это предательство всего особенного, что между ними с ДядейСашкой было. Но потом ей открылось: он принёс паука Муре, разговаривал с Мурой, смотрел на Муру, – а влюблён в Лялю. Ему нужна Ляля и всё Лялино, а она, Мура, его интересует только как Лялино. Мура лучше многих понимала такую захватническую любовь, ей самой нужна была вся Ляля целиком, чтобы всё Лялино было ее, и ДядяСашка, и глаза, и руки, и внимание, и интерес… Вторая бабушка часто с неудовольствием, ревнуя, говорила: «Если бы Мура могла, она бы свою маму съела». Мура знала, это было правдой, она бы Лялю проглотила, как крокодил солнце, и не поморщилась.

…Каждый задумался о своём: Мура – как восхитился бы ДядяСашка, увидев, как она, уже совершенно взрослая, идёт в детский сад, Клара – как заставить Муру съесть овощи. Она всегда волновалась за овощи, особенно за морковку. Для ребёнка очень важны овощи, а у Муры большие проблемы с морковкой и капустой. И сейчас между Кларой и Мурой шла невидимая война за овощи. Клара замаскировала морковку и капусту на Муриной тарелке сосисками, чтобы Мура за разговорами не заметила и съела, и нервно поглядывала на ее тарелку, увидев, что Мура заметила спрятанные овощи. Клара под столом толкала ее и показывала взглядом на тарелку, и наконец, приятно улыбаясь гостям, прошептала Муре: «Пока не доешь овощи, не встанешь, так и знай», а Мура в ответ скорчила ей рожу – попробуй не выпустить меня из-за стола, хочешь, чтобы я в детский сад опоздала из-за твоей морковки?!

Вторая – как не ценила простое человеческое счастье, когда ее сын был здесь, с Мурой и Лялей. Она была в отчаянии оттого, что в такой важный для Муры день здесь нет ее сына, и понимала, что его роль в Муриной жизни будет утончаться и утончаться, пока не превратится в еле заметный след. …А змеище Ляле хоть бы что, будто не понимает, что натворила!..

Деды перебрасывались вопросами: «Как у тебя аспирант защитился?», «А у тебя как прошло совещание?».

Змеища Ляля думала «да они же все женаты друг на друге», испытывала ужас, вдруг поняв, что натворила, и чувствовала себя убийцей всего… Ляля, обалдевшая от своей смелости, старалась выглядеть очень решительной, как и положено в природе: не слишком смелое существо восполняет недостаток храбрости тем, что кажется непреклонным. Огрызается, рычит, бьёт хвостом. Пусть только кто-нибудь попробует с Лялей заговорить, упрекнуть, пристыдить, у нее есть ответ: «А как же уважение к достоинству человека? Его праву на выбор собственного пути? К свободе личности?..» И трусливый вскрик: «Я у вас живу как домашний любимец, дайте хотя бы свободу личности».

Все погрузились в свои мысли, но деды быстрей женщин вернулись к сегодняшней жизни и вдруг разом спохватились, сегодня же великий день, когда Мура вступает в общество… хором взревели «опаздываем!», побежали к машинам – их ждали две чёрные «Волги», одна Второй, другая Второго деда – и повезли Муру в общество.

Академический детский сад был на набережной Невы, чтобы недалеко в Эрмитаж ходить, вход с переулка. Провожающие попрощались с Мурой у входа, и Ляля с Мурой, держась за руки, вошли в раздевалку. В раздевалке были скамейки и шкафчики, на каждом шкафчике рисунок: белочка, зайчик, лисичка и другие скромные звери Ленинградской области. Воспитательница сказала Муре, что она может выбрать себе шкафчик: есть два свободных на выбор, с зайчиком и с зайчиком.

– А с чёртом у вас нет? – спросила Мура. – Я люблю черта!

– С чёртом у нас нет. Девочки должны любить зайчиков.

– Или, может, все-таки чёрта? – настаивала Мура.

Воспитательница посмотрела на нее так, будто Мура сама черт. И показала Муре ее шкафчик с зайчиком.

– Этот человек мне не нравится, – прошептала Мура на ухо Ляле, кивнув в сторону воспитательницы. Ей запрещали показывать пальцем и называть чужих людей «тётя» или «дядя».

Ляля не расслышала и привычно сказала:

– Нельзя шептаться при людях, говори вслух.

– Этот человек мне не нравится, – громко повторила Мура.

– Ну надо же, а я всю жизнь мечтала тебе понравиться, – заметила воспитательница. – Иди давай в группу.

Мура положила в шкафчик свои вещи: кофточку на случай, если будет холодно, пупсика на случай, если захочется поиграть с пупсиком, и украденный у Ляли студенческий билет первого курса с фотографией, на случай, если она сильно по ней соскучится.

Воспитательница подтолкнула Муру в спину. И тут произошло то, чего никто не ожидал: ни Ляля, ни воспитательница, ни Мура не ожидали, что в раздевалку примчатся все, кто работает в детском саду, – воспитательницы, нянечки, и даже заведующая детским садом прибежала из своего кабинета и повариха из кухни. Дело было в том, что Мура передумала. Она думала, что хочет в детский сад, но оказалось, не хочет, вот она и завопила, как пожарная сирена: «У-У-У-У-У!» Дети, высунувшись из всех дверей, смотрели на нее с уважением. Ведь это не часто встречается, когда такая не слишком крупная девочка умеет так громко орать.

Воспитательница потянула Муру к себе, Мура вырвалась из ее рук и вцепилась в Лялину куртку, затем сказала «р-р-р» и немного оскалилась. Соседский полугодовалый ризеншнауцер так вцеплялся в палку, как будто дороже палки у него ничего в жизни не было. Именно это Мура и имела в виду: она ни за что не отпустит куртку, будет рычать и скалиться. Скорей всего, Мура рычала не без задней мысли: лучше пусть воспитательница думает, что она щенок ризеншнауцера или даже взрослый ризеншнауцер.

Теперь считают, что ребёнку вредно кричать и плакать: ему грозит загнанная в подсознание психологическая травма и впоследствии долгие годы сеансов у психоаналитика… Теперь ребёнка тут же увели бы домой. Но в те времена не практиковали психоанализ, в педагогике царил бихевиоризм, а в советской педагогике даже отчасти вульгарный бихевиоризм. А что говорит вульгарный бихевиоризм? Ребёнок не имеет права орать, как пожарная сирена, ребёнок должен вести себя так, как нужно взрослым: Муру нужно отодрать от Лялиной куртки. Три воспитательницы по очереди, а затем все вместе попытались отодрать Муру от Ляли, но у них не получилось: Мура приклеилась к Ляле, как лейкопластырь к коленке, и предупредила: «Я могу и укусить».

Ну и, конечно, каждый что-нибудь сказал.

Первая воспитательница сказала:

– А еще из хорошей семьи!

– Я из хорошей семьи, – подтвердила Мура, не отпуская куртку. – Хорошая семья – это знаете что? Мой дедушка – профессор, и его дедушка – профессор, и дедушка того дедушки – профессор, и так до самых обезьян, от которых произошла вся наша семья.

Тут Мура спохватилась: ее учили, что воспитанный человек не говорит о себе слишком много, а интересуется, как обстоят дела у собеседника.

– А вы от кого произошли?.. Отвечайте прямо, здесь нечего стыдиться, – подбодрила Мура. – Что, не хотите, чтобы я узнала, от кого вы произошли? Ну ладно, не хотите, и не надо, не говорите… Моя Вторая бабушка говорит, у всех есть секреты…

– Какая у этого ребёнка развитая речь… Вот она, настоящая ленинградская интеллигенция, с умилением сказала вторая воспитательница.

Третья воспитательница возразила:

– Ленинградская интеллигенция не кусается.

А заведующая детским садом решила прекратить этот балаган и внесла в разговор практическую ноту:

– Мамаша! Мы знаем, кто у вас бабушка! И дедушка! Невзирая на бабушку с дедушкой, отдайте ребёнка!

А вот это было любопытно: в академический детский сад Муру отдали как дедушкину внучку, никто не сообщил, что Мура еще и внучка второго человека в городе, обе черные «Волги», Второй и Второго деда, стояли в переулке, но в детском саду знали, что к ним придёт внучка.

Бывает, человек делает хорошую мину при плохой игре, например, гость при каком-то явном непонимании с хозяевами прощается и уходит, чтобы не поссориться. Мура решила так и поступить – притвориться, что всё нормально, попрощаться с воспитательницами и уйти.

– Ну что, старухи, удачи!.. – с ненатуральной доброжелательностью попрощалась Мура.

Ляля жалко улыбнулась. Так говорил Муре ДядяСашка – «пока, старуха, удачи!». Ей не приходило в голову объяснять Муре, что так нельзя говорить взрослым. Тогда уж нужно всё объяснять, и что на голове нельзя ходить и в окно прыгать.

– Вы что, хотите, чтобы ваш ребёнок вырос плохим человеком? Эгоистом?! Вы хотите, чтобы она вот так орала, когда вырастет?! Так разговаривала со взрослыми? Отдайте нам ребёнка, а то она у вас точно вырастет плохим человеком! И бабушка вам не поможет!

Ляля не хотела, чтобы Мура выросла плохим человеком, эгоистом, не хотела, чтобы она орала и цеплялась за нее, когда вырастет. Она не знала, что правильно – пойти на поводу у орущего ребёнка или заставить подчиниться правилам. Времени на обдумывание, на анализ и сомнения не было. Но в ней было воспитано то, от чего невозможно было отказаться: нельзя кричать, нельзя привлекать к себе внимание, нельзя не слушаться… И она позволила воспитательнице, заведующей и поварихе выстроиться в ряд, как в сказке «Репка», и отодрать от себя Муру.

Муру оторвали от Ляли вместе с половиной куртки… Ей было жаль Муру, но не только Муру. Куртка! Модная джинсовая куртка с белым мехом на подоле. Ах, что такое была тогда джинсовая куртка! Джинсовая Куртка!.. Но тут уж ничего нельзя было поделать: половины куртки как не бывало.

Бабушки и дедушки, понятное дело, всё это время были рядом, не в переносном смысле, а в прямом: они взобрались по пожарной лестнице и прилипли к окнам детского сада. То есть, конечно, деды взобрались и прилипли, а бабушки стояли внизу и спрашивали каждая своего мужа: «Ну что, ты ее видишь?! Не видишь? Так заберись повыше!». Водитель Второго деда ждал в машине и удивлялся, как ловко, оказывается, его полноватый патрон умеет взбираться по пожарной лестнице. «…Ну что там, что?! Не плачет? А лицо, лицо какое? Обиженное?.. А в руках что, кукла? Ну, хотя бы…»

Ляля, одетая в половину куртки, бежала на остановку троллейбуса, потом ехала в троллейбусе, потом приехала и подумала – а не прогулять ли ей? Она уже училась в аспирантуре, аспирантуру можно было прогуливать почти сколько хочешь. Последнюю лекцию, по высшей математике, читал папа, он, в сущности, мог ей и дома прочитать лекцию. Она бесцельно гуляла по Невскому и думала, что детский сад – это перемена участи и что ей теперь делать со своей свободой – то ли досрочно защитить диссертацию, то ли целыми днями спать. И ноги сами привели ее… Нет! Это глупое выражение – «ноги сами привели». Это скорей было, будто посадил кабачок и осенью увидел – ох, какой он вымахал огромный. Но это не само получилось, кабачок всё лето рос. Вовсе не ноги сами привели. Если пришла, значит, давно хотела.

В Смольный просто так, без пропуска, не пройдёшь, но Ляля прежде бывала у свекрови и знала, как. Повезло, что у Второй не было совещания, она была на месте, одна, и секретарь Лялю в кабинет впустила. Ляля долго шла по ковру вдоль длинного стола для заседаний, дошла до приставленного к нему буквой Т большого стола, за ним сидела Вторая с лицом каменного идола.

Лялино переминание с ноги на ногу, вздох, еще вздох и честное дрожащее «я была больше замужем за вами, чем за вашим сыном, я перед вами виновата, простите меня», и нежное дрожащее «я вас очень люблю» – вот и весь разговор. Ответом было молчание. Ляля тихонько двинулась к выходу и уже у двери услышала: «Ох и дура ты, Ляля, ничего ты не поняла, я ведь вас полюбила, я думала, мы родные, а ты со мной так…» Лялю стошнило прямо на ковёр. Перед тем как попросить прощения, она так волновалась, так боялась, что выкурила пачку сигарет, и эта выкуренная пачка давно уже просилась наружу, но дело было не только в сигаретах… Бедная, бедная Вторая всех полюбила, и ее, и маму, и папу, открыла для них, совершенно другой породы людей, свое закрытое номенклатурное сердце… Но что сказать? «Простите, что вы нас полюбили, мы вас тоже любим»?.. Вторая встала из-за стола, вышла в соседнюю комнату, вернулась с ведром и тряпкой, убрала. Почему сама убрала, не позвонила секретарше, не вызвала уборщицу? Не хотела сплетен? Или таким образом показала, что хоть чуть-чуть простила? Ляля быстро обняла ее, прижалась к орденам – на пиджаке у Второй висели Знак почёта и Орден Трудового Красного Знамени, – и они вдвоём плакали, горько и недолго, несколько мгновений. Ляля выскользнула за дверь. Никогда прежде не обнимала и больше не станет, минуту близости и понимания не нужно всё время помнить.

– Ребёнка-то не забудь в детском саду! И сразу позвони доложи, как она! И завтра чтоб не опаздывать, – ворчливо крикнула вслед Вторая.

– Мы не можем отдать вам вашу дочь, – сказала воспитательница. – В данный момент она стоит в углу, во-он в том. Пусть сначала скажет, как положено.

– Можно выйти из угла? – спросила Мура. Она, очевидно, уже хорошо знала эти слова.

Дома позвонили Второй, та потребовала к телефону Муру.

– Ну что у тебя в садике, тобой восхищались? – спросила Вторая.

– Очень восхищались, – сказала Мура. – Сказали, что я куку с приветом. Куку с приветом – это же восхищались?

Прошла неделя. В пятницу Ляля пришла за Мурой в садик и сразу же поняла: что-то пошло не так. Иначе почему ее встречали заведующая, воспитательница, нянечка и повариха? Если бы они очень сильно по ней соскучились, то могли бы достать из Муриного шкафчика ее старый студенческий билет с фотографией и посмотреть. Дело было в чем-то другом.

– Ваша дочь дерется. Мы долго терпели, целых два дня. Или три-четыре дня, никак не меньше. А потом наше терпение лопнуло. Налицо три драки. Три. Драки, – сказала заведующая.

– Ага-ага, вот именно! Три! Она дерётся! Отнимает у детей игрушки! Отняла у девочки однорукую куклу. Вцепилась в мальчика с криком «Отдай моё ведёрко!», а ведёрко-то не ее! Ведёрко общее!

– Она агрессивная, – сказала заведующая, – хоть и внучка своей бабушки. Мы все знаем, что ее бабушка второй человек в городе. Но у нас академический садик, нам такие внучки ни к чему. Если что, пусть нас всех увольняют. Она агрессивная у вас.

– Или даже больная, – сказала нянечка.

– Тс-с! Вы что?! Она же все-таки внучка! – цыкнула заведующая.

– Лечить таких внучек надо, чтобы не кусались, – стояла на своем нянечка. – Я, если что, могу в простой садик пойти работать.

«У каждого есть что сказать. Интересно, зачем здесь повариха?» – подумала Ляля.

– Ваша дочь во время полдника вылила свой кисель на соседку справа, – сказала повариха. Ляле стало понятно, зачем здесь повариха. – Потом попросила добавку, и я дала. А она вылила добавку на соседку слева. Да на нее киселя не напасёшься!

– Есть смысл извиняться? – спросила Ляля.

Нет, смысла извиняться не было. Заведующая проникновенно сказала:

– Вы же сделаете это для своего ребёнка, вы же понимаете, как это плохо для нашей очаровательной Мурочки, когда ее не хотят.

Невозможно было поверить, что Муру в одно мгновение выгнали из академического детского сада.

Всю дорогу Ляля с разным выражением спрашивала Муру – и строго, и ласково, и специальным психологическим голосом – «почему ты дерёшься?», и будто невзначай – «ой, да, кстати, почему ты дерёшься?». Всякий раз Мура припрыгивала и отвечала: «Я не дерусь. Я больше не буду!» А потом сказала: «Думаешь, только тебе можно?»

– Что можно, Мура?

– Тебе можно разводиться, а мне можно драться за совок.

Ляля пыталась найти умные и точные слова, но в голову приходило что-то дикое: «ты сначала вырасти, а потом разводись», или «не твоё дело», или «вот я в твои годы…», или «сейчас я тебе ка-ак дам!», но Мура уже начала развивать другую тему – тему собственности. Она не может согласиться с тем, что все игрушки общие. Вот дома все игрушки ее, и это правильно.

– Нужно давать свои игрушки поиграть, – рассеянно сказала Ляля.

Мура не согласилась, – так можно далеко зайти: давать свои вещи поносить, давать свою еду поесть.

Дома их уже ждали… бабушки и дедушки, а кто же еще? Они хотели отпраздновать первую неделю, которую Мура провела в обществе. Водитель Второй привёз огромный торт «Маскарад» из «Метрополя», такие торты не выносили в торговый зал, а продавали в специальном зале.

После ужина и чая с тортом «Маскарад» Ляля с Мурой признались. Выгнали. За плохое поведение. За драки. За то, что во время тихого часа кидалась подушками в окно, за то, что вцепилась мальчику в щеку, пытаясь отнять синее ведёрко. За синее ведёрко, за красное ведёрко, за совок… Не отходя от торта «Маскарад», собрался Семейный Совет. Муре на Совете присутствовать не разрешили.

– На повестке дня один вопрос: поведение моей внучки, – сказала Вторая и кивнула Деду-начальнику – «записывай, что ли».

Мура услышала «антиобщественное поведение», «мы ее упустили» и «надо решать вопрос». Никто не заметил, что на Семейном Совете Мура сидела с ними за столом. Все так разволновались, что подумали, она уже давно спит.

От Деда-профессора Мура услышала другую версию:

– Мне представляется важным понять причину. Почему она дерётся? Так ли сильно ей нужно ведёрко, чтобы вцепляться мальчику в щеку? …Какого цвета было это ведёрко? Синее?.. Ах, синее… Ну что же, это многое объясняет. Синий – цвет свободы. Думаю, ей не столько нужно ведёрко, сколько что-то ее мучает… Может быть, это компенсация, ей плохо дома, с нами?

Тут все начали подозрительно посматривать друг на друга и думать про развод.

– Я никогда на нее не кричу, – хором сказали Дед-профессор и Дед-начальник.

Это была неправда. Они всё время кричали. Дед-профессор кричал «Слушай меня, я расскажу тебе про интересное!», а Дед-начальник кричал «Тихо! Молчи! Смотри на меня!» или просто «Тихо!». Мура на них не обижалась, что обижаться на глупышей?.. Она не из-за этого плохо себя вела.

На лице Второй ясно читались сомнения. Она думала: стоит ли переводить Муру в детский сад для начальников? Что, если Мура отнимет ведёрко у внука первого человека в городе? А если совок? …Вторая чувствовала, что Муре нельзя доверять. Она очень любила внучку, но не собиралась рисковать своей карьерой из-за синего ведёрка и даже из-за совка.

– Муру выгнали из детского сада, а что потом? Потом ее выгонят из школы, потом с работы, а всё из-за… ты знаешь, о чем я… – нашёптывала Вторая Кларе, она имела в виду развод.

– Ты кое-что пропустила: ее сначала выгонят из университета, а потом уже с работы… а всё потому, что ребёнку не хватает твёрдости в воспитании, – вторила Клара.

– Мой сын уделяет ребёнку внимание, он в прошлом году водил Муру в зоопарк, – вмешался Дед-начальник.

– Он уделяет, – подтвердила Вторая.

– Раз в месяц, не более того, – тихо, но с нажимом сказала Клара. Она могла бы развить эту тему, но поскольку в разводе виновата Ляля, у нее связаны руки.

– Мой папа занят, поэтому он не более того! – деликатно, чтобы не привлекать к себе внимания, сказала Мура. – Папа занят, а мама красивая, мужов меняет… то есть мужей, винительный падеж, нет кого, мужей! А вообще-то нельзя при ребёнке говорить о его папе и маме.

Тут все удивились: разве они говорят при ребёнке? И поняли, что Мура всё это время сидела с ними за столом.

Дед-начальник сказал, что этого ребёнка может привести в норму подходящее животное – кот, рыбки, тигр или попугай, и зачем-то добавил: «Меня один раз отец выпорол, и я стал человеком».

– Ты говори конкретно, что ты предлагаешь? Выпороть Муру? – сказал Дед-профессор.

– Выпороть попугая, чтобы он стал человеком? – уже с полным правом вступила в разговор Мура.

Мужчины засмеялись, а Вторая заплакала.

Никто не понял, почему она плачет, гремя орденами, кроме Клары. Вторая плакала из-за того, что Мура такая любимая девочка (хоть и черт)… а где же ее папа? Где ее папа?! Клара и сама заплакала по той же причине. А вот деды Муре попались совершенно бесчувственные.

– Если все будем вести себя так, будто это нормальная ситуация, может, она такой и станет… плохое можно пережить, – неожиданно, вроде бы не в тему сказал Второй дед, а профессор путано добавил:

– Неудача – это такое событие, такая удача, смысла которой мы еще не понимаем, но когда-нибудь поймём, – имея в виду то ли Мурин провал в обществе, то ли развод, крушение их красивой мечты. Оказывается, они не такие уж бесчувственные.

Что было дальше? Вторая со Вторым дедом уехали на своих черных «Волгах» – смешно, что всё это время, что ругали Лялю и Муру, каждого ждала под окном своя чёрная «Волга» с водителем. Должно быть, оба водителя посматривали на часы и думали: «Надо же, как сегодня долго ругают. Да ведь всё равно без толку… домой пора, скорей бы уже они им там надавали по ушам!» Профессор наконец-то ушёл работать… всё это время, что ругали Лялю и Муру, он, конечно, тоже работал, но делал вид, что нет. Ляля продолжала перебирать, как бусы, свои страхи, решения, сомнения – правильно ли то, правильно ли это, а что, если неправильно?.. Клара продолжала перебирать, как бусы, Лялины сомнения, страхи, а вот решений у нее не было, она могла только сказать сакраментальную фразу, которой мы все себя утешаем: «Ну что делать, как есть, так есть».

Что было дальше? На некоторое время милый ребёнок с ангельским личиком, действительно, превратился в черта… Нельзя сказать, что Мура совсем не испытывала сочувствия ко Второй и к Кларе. Она вполне испытывала, но что поделать, – превратилась в черта. Муру встречали в Таврическом саду словами «опять эта хулиганка пришла». Вторая и Клара, которые поочерёдно приводили Муру, уверяли присутствующих – они заранее брали с Муры обещание, что она больше не будет. Но им никто не верил – тут с Мурой были знакомы. Мура и сама себе не верила. Направлялась в песочницу и ломала чужие куличики, собирала, как разбойник собирает дань, чужие совки и формочки, покидала песочницу, оставив после себя разрушения и слезы… Вторая воинственно начинала «да, у нас оч-чень живой ребёнок» и тут же шептала Муре «ты не ребёнок, а черт какой-то!», а Клара менялась в лице, бледнела, просила прощения, от имени Муры и себя лично – «простите нас, мы больше не будем». На резонный вопрос «зачем бабушкам приводить Муру в Таврический сад, если Муре там не рады?» можно честно ответить: Муре везде были не рады… к тому же они каждый раз надеялись.

… – Можешь объяснить, чем отличаются твои игрушки от чужих? Ведь они одинаковые, – спрашивала Муру Ляля.

Мура снисходительно улыбалась. В чем было отличие чужих совков и формочек не совсем понятно, но то, что между ними существовала принципиальная разница, совершенно очевидно. Если уж Ляля не понимает, что для Муры это экзистенциальный вопрос, затрагивающий ее идентичность, то никто не поймет. Кому нужны чужие грязные совки и формочки? Муре нужна победа. Бороться за чужие совки и победить!

Что было дальше?.. То же, что у всех: сотни дождливых дней, когда кажется, что после ночи сразу наступает вечер. Детский сад в соседнем дворе. Мура натягивала колготки до колен и замирала. Сидела в колготках, натянутых до колен, смотрела в стену. Ляля поднимала ее за колготки и трясла, чтобы она получше вставилась в колготки, затем причёсывала, щёткой туда, щёткой сюда… Обе ненавидели Мурины кудри, лучше бы Муре было в то время быть лысой! Детский сад был обычный, не академический, не для начальников, там Мура и стала человеком. Ляля с Мурой неслись в детский сад как сумасшедшие, чтобы успеть на завтрак: воспитательница точно знала, что мир перевернётся, если кто-то опоздает на завтрак. Детей ругали, если они оставляли на тарелке недоеденную кашу. Но Муру не ругали, она сбрасывала кашу за батарею, она очень удобно сидела, в конце стола рядом с батареей. Что же касается развода… Привыкли, и казалось, что так было всегда и только так могло быть.