Подростковый возраст – переходный этап между детством и взрослостью. Всемирная организация здравоохранения определяет подростковый возраст от десяти до двадцати лет.
Мура родилась у своей подруги Ляли.
Но разве можно родиться у своей подруги?.. Дальше станет понятно, что да, это возможно.
Мура не понимала, почему? Она, конечно, не возражала родиться, но не понимала, почему двадцатилетняя Ляля, вместо того чтобы танцевать на Невском в заячьих ушах… у Ляли были роскошные заячьи уши! Остались с детского сада. Когда-то много лет назад Клара натянула на картон марлю в несколько слоёв, чтобы Ляля была зайчиком на ёлке. Когда Ляля выросла, она с друзьями, такими же весёлыми, как она, часто танцевала на Невском, иногда в заячьих ушах, иногда с корзинкой, в красной шапочке и переднике, изредка в маске Айболита. Понятно, что это не могло быть спонтанно, она не всегда выходила из дома уже сразу в заячьих ушах, нужно было заранее подумать, не придёт ли танцевальное настроение, н взять реквизит из дома. Ляля и ее друзья, весёлые питерские мальчики с особенным питерским чувством юмора, всё время во что-то играли, что-то публично изображали, как и другие весёлые питерские до них, как канувшие во тьму обэриуты. Обэриутов они бесконечно цитировали, передавали друг другу драгоценные машинописные копии, разговаривали Хармсом. Мальчики, Лялины друзья, откуда-то знали, что в правильной шутке главное не показывать, что шутишь, сохранять непоколебимую серьёзность, и от этого на Лялю нападали приступы совсем уж неудержимого хохота, до боли в животе, до икоты.
Ляля и сама была исключительно шаловливая, то проникновенно просила продавщицу: «У вас есть джинсы? Понимаете, мне очень нужны джинсы» (попросить в магазине джинсы было всё равно что попросить луну с неба), то изображала иностранного туриста: «Schatz, ich verstehe dich überhaupt nicht, hier, um ein Kilogramm schwarzen Kaviar zu kaufen», то прохаживалась по Невскому с соской, висящей на шее, сидела в троллейбусе в маске Айболита, уверяла гардеробщицу в Эрмитаже, что не может оставить корзинку в гардеробе: в будуаре Марии Александровны ее ждёт Серый Волк… «Ну проверьте, вам нужно подняться по Иорданской лестнице, потом направо, в Гербовый зал, через Галерею 1812 года в Георгиевский, прямо, налево, к Павлину, через лоджии Рафаэля к Александровскому залу, прямо направо и еще раз направо, в будуар Марии Александровны… и честное слово, я не вру, он там лежит и ждёт пирожков и масла».
Мура не возражала родиться, но не понимала, почему двадцатилетняя Ляля, вместо того чтобы танцевать на Невском в заячьих ушах, или восходить на Эльбрус, или уехать учиться в Америку, почему вместо настоящей жизни она уже через полгода после свадьбы вместе со своей мамой Кларой, будущей Муриной бабушкой, кротко сидела в приёмной женской консультации. Женская консультация лучшая в городе, врач лучший, роддом лучший… но почему, почему?! Неужели не нашлось ничего поинтересней, понастоящей? О-о, а может быть… тут у Муры хитро загорались глаза, может быть, в те доисторические времена, когда мальчики носили колготки, а в магазинах не продавали бананы, не было контрацепции?
На Мурины дружеские вопросы «Зачем я тебе была нужна так рано? А что, вы не могли… ну, ты понимаешь? Предохраняться. …А если бы ты родила меня позже, это была бы не совсем я?» Ляля отвечала: «Нельзя быть не совсем Мурой, можно быть не Мурой. Вместо тебя был бы другой человек, возможно, даже мальчик».
Иногда Ляля давала правдивый ответ: «так было принято», или «тогда все так», или «тогда была такая жизнь». Это был единственно правильный ответ. Если бы через год после свадьбы у Муриных родителей, весёлой парочки студентов, не было бы Муры, общественное мнение заподозрило бы их в том, что они хотят жить для радости, а не для совести.
…Лялина свекровь, человек прямой, уже через месяц после свадьбы требовательно сказала: «Ну?!». Как будто они королевская семья и Лялин долг поскорей дать царствующему дому наследника. Мурина Вторая бабушка, Лялина свекровь, была большим начальником, о ней говорили «второй человек в городе» и «ей бы полком командовать». …А если бы Ляля кротко сказала: «Я предпочитаю подождать, окончить институт, защитить диссертацию, стать профессором, и тогда уже…»? Представить, как свекровь годами каждый месяц говорит «ну?!», мама стесняется спросить, всё ли у Ляли в порядке со здоровьем, и только смотрит, подруги шепчутся, всё ли у Ляли хорошо с сексом… Нет-нет, пусть всё идёт по правилам. Ляля никогда не нарушала правил: собрать портфель с вечера, быть в шапочке, позвонить, если задерживается на две минуты… Не все правила были мамины, были и ее собственные: не волновать, не расстраивать, не… Правил было, как скажет Мура, когда родится и подрастёт, до фига.
Ровно через год после свадьбы Ляля ныла в прихожей: «Мама, почему мне нельзя пойти в гости… я нормально себя чувствую…», Клара отрезала: «Только через мой труп!», Лялин юный муж поддакивал обеим. Папа делал вид, что его здесь нет: ему Лялина беременность не нравилась. Он уже несколько месяцев стеснялся смотреть на свой бывший нежный цветочек, который когда-то держался за его палец, а теперь… какая же она огромная, как слон, как кит, как шкаф, Господи, зачем, зачем… зачем так устроена жизнь, неужели нельзя было остаться цветочком?! На нервный Кларин окрик «скажи ей, что когда человеку скоро рожать, он не бегает по гостям!» выставил вперёд руку в защищающемся жесте и произнёс: «Гриша опешил». Это был семейный мем, фраза из анекдота, произносилась с туповатым недоумением, использовалась, чтобы подчеркнуть абсурдность требования. Клара угрожающе сжала губы, и он трусливо объяснил: «Я в этом ничего не понимаю. Ко мне претензий быть не надо». Ляля засмеялась его нервному косноязычию и, повторяя на разные лады «Гриша опешил? Гриша опешил! Ко мне претензий быть не надо», незаметным слоном, китом, шкафом подкралась к входной двери, чтобы улизнуть… и тут-то у нее начались схватки. Гриша опешил, – вместо вечеринки в роддом.
В лучшем роддоме города о Ляле была договорённость на высшем уровне. В худшем роддоме города было бы всё то же самое, не хуже.
Бум, дверь приёмного отделения захлопнулась, Ляля успела поймать прощальное отчаяние на мамином лице, – и нет никакой Ляли, есть жаленькое, мгновенно потерявшее субъектность существо по имени «женщина, делайте что говорят». Робкий ужас перед унизительными процедурами, всегдашняя Лялина боязнь не послушаться, изумление «а как же красота, торжественность, величие прихода в мир нового человека?», – и тут же опасливое смирение. …Когда Лялю привели на отделение, – второй этаж, дверь, – как только за ней захлопнулась дверь, раздался страшный звериный вопль… кричала не женщина, не человек, а ошалевшее от боли существо. Ляля поняла – все. Тут рожают. Она в ловушке. Гриша опешил: придётся рожать. А ведь она до последнего надеялась, что с ней всё как-то иначе обойдётся…
На отделении вспомнили про договорённости, Лялю подхватили, обсуетили врачами, уколами… Следующие двое суток под телефонные понукания городского начальства «что это она у вас всё не рожает и не рожает?» пытались заставить Лялю рожать. Давно уже запрещено роды стимулировать, но в то время… и хину давали, и кололи, и щипали, и ругали. Спустя двое суток одновременно в двух местах, в кабинете второго человека в городе и дома у Ляли, зазвонил телефон. Второй человек в городе чётко сказала в трубку «поняла», а Клара, двое суток не сводившая глаз с телефона, услышав «у вас де…», закричала «А как, как она?!». Клара имела в виду свою дочь Лялю. Она еще не поняла, что есть кто-то, кроме Ляли, какая-то «де».
Всех детей выносили медсестры, а Мура выплыла со свитой, Муру вынес главный врач в сопровождении двух педиатров. Однако свёрток с принцессой Мурой, внучкой второго человека в городе, ничем не отличался от других свёртков: ватное одеяло в белом пододеяльнике, перевязанное розовой капроновой лентой.
Из своего свёртка Мура подметила: ей досталась непростая семья. Мать ее Ляля не выглядит счастливой, выглядит обескураженной, словно главврач и педиатры ее пыльным мешком ударили. А всё потому, что думает не о Муре, а о себе. Думает: «Мне было больно, оскорбительно, но я справилась, сдала экзамен, теперь хвалите меня…» Ха-ха, вот глупая, ждёт, что будет в центре внимания! Она больше не центр ни для кого, она теперь никто, мать… …Ой. Ой, кажется, мать хочет сбежать. Умчаться, унестись, нестись так, чтобы клочки летели по закоулочкам! Мура поискала глазами папу… А-а, вот, метр девяносто сантиметров, во втором ряду, за бабушками и дедушками… несмотря на внушительные размеры, не бросается в глаза.
Мура не дура, сразу поняла: вся власть в руках бабушек. Бабушки хотят командовать Лялей, но вынуждены признать, что она мама. Но папу-студента они не желают считать папой: зачем может понадобиться такой юный папа, когда вокруг столько бабушек?
У Муры не было сомнений, кто ее Главная бабушка: во-он та, красивая, с напряженным лицом, Клара. Она робко, но решительно, будто собиралась броситься в холодную воду, двинулась к Муре. По-хозяйски проверила, плотно ли на Муре надета шапочка, потрогала лоб, нет ли температуры, поправила бант на одеяле. Тихо, но твёрдо скомандовала: «Ребёнка продует, скорей в машину!» На слова Деда «Кларуся, дома вывеси ее за окно, как куру в сетке» не улыбнулась, словно это не смешно. Муре-то было понятно, почему не смешно. Муре-то было совершенно ясно: вывесят. Будет расти у Клары за окном, как кура в сетке.
А вот и Вторая бабушка, в чёрном пиджаке, на груди орден, ее привёз водитель в большой чёрной машине, очевидно, она любит чёрный цвет. Со второй бабушкой Муре тоже всё ясно: она знает, что будет неглавной бабушкой, ей обидно быть второй: ей и так-то пришлось смириться с тем, что она второй человек в городе, а теперь она еще и вторая бабушка.
Ну, а деды вроде бы достались ничего, неплохие, могло быть и хуже. Деда-профессора легко отличить от других, у него в руке ручка, стоит рисует крючки на листочке, ему всё равно, где свои крючки рисовать… может и на Мурином одеяле начирикать. Второй дед – начальник, пусть не второй человек в городе, но всё же не последний, двадцатый… или двадцать третий максимум.
– Вот ваш прекрасный ребёнок, девочка э-э… Мария, два килограмма шестьсот граммов, сорок шесть сантиметров, – улыбнулся главный врач, думая: «Уберитесь вы уже отсюда поскорей с вашим ребёнком, как там ее зовут!». Педиатры приятно улыбнулись, их, как и главврача, кое-что настораживало, но лучше промолчать. Главный врач шепнул педиатрам: «Ф-фу, отдали начальникам внучку! Теперь уж как хотят, а с нас спросу нет». Как будто ловко подсунул зайчонка волкам, и теперь уж волки как хотят… или волчонка зайцам, и пусть зайцы теперь как хотят. Мура молчала, делала вид, что дремлет, прикидывала, как вести себя с родственниками, сразу им заорать или дождаться ночи и уж тогда показать себя.
…Честно? Честно – никакой радости или счастья… Ад, не прекращающийся ни на минуту, кошмар, вот что это было. Ссорились все. В разных сочетаниях, попарно, крест-накрест, все на одного… Ляля с Кларой, Клара с Дедом, Клара и Дед с Лялей. Ссориться было неудобно, у них не было привычки вопить и рыдать, как у Муры… Никогда так не мучились, как в первые месяцы Муриной жизни. …Если кто-то удивился, почему юный папа не ссорился, то ответ простой: от него требовалось немного – поставить тяжёлый таз с пелёнками на плиту, снять таз с пелёнками… поставить таз – снять таз, поставить – снять… Но причина не в том, что юный папа хорошо ставил и снимал таз. В семье происходили сложные процессы, тектонические сдвиги, всё между ними переустраивалось, а он не был важной картой в этом сложном пасьянсе, ни королём не был, ни королевой, ни тузом.
Мура присматривалась, наблюдала, анализировала. Понимала, что каждый знакомится со своей новой ролью, и оттого у всех началась послеродовая депрессия. Но вообще-то, думала Мура, вообще-то они сами виноваты: нечего быть такими сложными людьми. Нечего погружаться в собственные экзистенциальные проблемы, когда у них ребёнок!
Возьмём для примера Деда. Муру считает младенцем без особого для себя значения. Думает, Мура – ерунда, пачкатель пелёнок, не более того. Печалится, что его умная поэтичная Ляля стала обычной, взрослой усталой женщиной. Небось вспоминает Наташу Ростову, – была Наташа Ростова, а стала с пелёнкой в руках. Обескуражен, что у Ляли такая неудачная генетика, что в ней проснулась Клара с ее вечно тревожными глазами. К тревожным глазам Клары он привык, но четыре тревожных глаза в доме – это перебор.
Но в целом Дед в порядке, не испытывает слишком больших экзистенциальных проблем – ни переосмысления своей роли в мире, ни поиска идентичности, ничего такого. Ему всего-то нужно привыкнуть, что он больше в своём доме не хозяин. Хозяин теперь Мура. В его кабинете не должно быть больше одного-двух аспирантов. В доМуриной жизни аспиранты роились по всей квартире, шныряли то сварить кофе, то ухватить куриную ножку из супа… Как бы не так, теперь всё вокруг продезинфицировано и покрыто марлечками. На плите вместо кофе чан с пелёнками. …Но, в конце-то концов, аспирантом больше, аспирантом меньше. По сравнению с другими Деду повезло, он остался собой, ему не нужно становиться мамой. К Деду Мура испытывала осторожную симпатию. К тому же всегда есть азарт в том, чтобы вызвать интерес человека, который не очень-то интересуется тобой, и завоевать его благосклонность. Посмотрим еще, кто кого! Кто кого будет больше любить-обожать, Дед Муру или Мура Деда.
А вот и Главная бабушка, Клара, – черные круги под глазами, глаза смотрят в одну точку – на Муру. Мурины при рождении жалкие два килограмма шестьсот граммов не дают ей покоя. Взвешивает Муру до кормления, во время кормления, после кормления. На каждый шорох бросается, вьётся над ней, журчит «ты моя маленькая, ты моя золотая», хоть закрывайся от нее локтем. Дед резонно говорит: «Кларочка, вместо умеренно бабушинского инстинкта у тебя проснулся сильный материнский инстинкт… В тебе проснулся, а в Ляле даже не ночевал». У Клары западают губы: «Но как она без меня…» Она без меня – это они обе, Ляля и Мура. Кларе кажется, что она мама двоих детей, Ляли и Муры. Мура, напротив, считает, что каждому человеку – свою личную мать. Быть младшим Клариным ребёнком умаляет ее роль, желательно быть как дочкой, так и внучкой: от мамы человек получает одно, от бабушки другое. …К Кларе Мура относилась по-разному, иногда вредничала «о достойной прибавке в весе даже не мечтай!», иногда со снисходительной жалостью, – как еще относиться к тому, чьё настроение зависит от твоего аппетита?
А Ляля ей не нравилась. Кому понравится человек, которому каждая проведённая с тобой минута кажется вечностью? Неприятной вечностью.
Мура пыталась наладить отношения. Она Ляле целыми днями хныкала, вечерами Ляле кричала, ночами Ляле не спала. Пусть Ляля от нее не отходит, встаёт к ней по семнадцать раз за ночь, пусть они семнадцать раз за ночь увидятся. Ляля кидалась к ней на каждый звук, но смотрела на нее не как друг, а как раб, с покорностью и затаённой неприязнью – ну, что еще ужасного ты хочешь со мной сделать?
…Дома все считали, что Ляля «стала другая», эта другая никому не нравилась, а Ляле не нравились они! Мама – противным голосом «Почему ты всё время такая раздражённая? Почему ты такая агрессивная?», Ляле хотелось прыгнуть на нее со шкафа, как пантера. Папа – с противным видом, так бы и вцепилась, – «ты какая-то равнодушная», стеснялся сказать «туповатая», Ляля не хотела разговаривать с ним об интересном, наплевать ей на Шопенгауэра, на Канта, на Ницше отдельно наплевать, и на историю, и на… на все. Нет, ну какого черта болтать о чепухе!.. Юный Лялин муж – да его вообще убить мало – молчал с выражением «ты совсем другая… ну, такая… м-м-м… неженственная». Неженственная?! Ляля смотрела на них то злобно, то отрешённо, у нее зашкаливал кортизол, гормон выживания, ее организм решил «сейчас не до философии, не до женственности, сейчас нужно всё контролировать». Когда удавалось проспать подряд час или два, ей снился один и тот же сон – пропустила кормление. Просыпалась в холодном поту… или в слезах, когда как. Под подушкой у нее лежала килограммовая банка детского питания «Симилак»: если она внезапно умрёт или улетит на Марс, у нее под подушкой найдут «Симилак», и ребёнок не погибнет от голода. Никто не поймёт, скажут «ты совсем ошалела».
Только с Мурой она могла быть совершенно откровенной, а больше поговорить было не с кем.
– …Послушай, Мура. Кормить – это вовсе не счастье, как у Толстого: Кити кормит ребёнка, а Лёвин смотрит на нее с умилением – какая чушь! Пусть бы Толстой сам кормил ребёнка, попробовал бы сам пережить это ужасное ощущение – быть не собой, а источником жизни для беспомощного существа. Он бы убежал от этой невыносимой ответственности! Ты подумай, Мура, – как мне это, что твоя жизнь зависит от меня? – жаловалась Ляля. – Я из-за тебя не читаю, а я вообще не человек, когда не читаю. Я понимаю, ты вырастешь… но когда? Мне всё нужно сейчас! Я хочу быть с друзьями, с поэтами-художниками-музыкантами, хочу читать стихи в мансардах под крышами… хочу быть лёгкой, яркой, танцевать до семи утра под дождём, хочу…
«Чего еще хочешь?» – спросила Мура, как золотая рыбка.
– Хочу свободы. Мне надоели родители! Я с ними провела двадцать лет, они мне вот где. – Ляля провела ладонью по шее. – Не хочу слушаться, я уже двадцать лет слушаюсь, у меня даже не было переходного возраста! Может, у меня сейчас переходный возраст! А мама… между прочим, это моя мама! Она над тобой поет «ты моя любимая», а я, я теперь кому любимая?!
«Ты хочешь, чтобы она тебя взвешивала до и после кормления?»
– Ага, очень смешно!…А кстати, о кормлении. Знаешь, что она вчера сказала? Сказала: «Ты поправилась». А когда я обиделась, сказала: «Ну что ты обижаешься, я же переживаю…» Интересный подход: она переживает, значит, ей можно меня обижать?.. Тем более я не поправилась. Я просто еще не похудела!
«Ведёшь себя как подросток. Думаешь только о своих чувствах. На фига человеку мать-подросток, которая вся про себя? Когда уже будет про меня?»
– Ага, да, я исправлюсь, сейчас будет про тебя. Я должна быть счастлива, а я несчастна, ужасно несчастна… но я ведь не знала, не знала… Я не знала, что я должна мгновенно измениться. Я не знала, что я буду только должна, должна, должна!
«Заметь, что у тебя в двух предложениях пять “я”, пять!»
– Считать научись сначала!..
Через месяц кое-что произошло, важное и впервые. Мура ночью так орала, что посреди ночи ворвались… Мура в изумлении замолчала: в этом доме, где только книги, разговоры, музыка, – Главная бабушка в халате на ночную рубашку, Дед в пижаме, за всю свою жизнь Мура еще не видела такого неприличия, – ух ты, как ей удалось всё изменить, – все неглиже, и все кричат. Главная бабушка кричит: «Что ты сделала с ребёнком?!» Дед кричит на Лялю: «Ты даже с ребёнком не можешь справиться!» Ляля орёт: «Почему даже? С чем я еще не справилась?! Я тут вообще никому не нужна!» Дед первым пришёл в себя, посмотрел на своих девочек в халатах, с перекошенными от злости лицами, меланхолично сказал: «А в остальное время они играли на фортепьянах, как положено в профессорской семье» – и бочком-бочком в кабинет, разбудили, так хоть поработать. …Впервые в этой семье такое, чтобы в халатах друг на друга орали, и всё из-за Муры… Мура даже подумала, что немного переборщила.
Кто ушёл работать, кто опять заснул… Ляля обречённо положила розовый фланелевый кулёк Муру рядом с собой и стала ждать, когда она снова закричит, так они лежали и смотрели друг на друга, Ляля на Муру, Мура на Лялю… Ляля горько сказала: «Ну как мне жить, Мурища?!» И в ту же секунду случилось невероятное: Мура захохотала. Не улыбнулась неуверенно, как положено, а захохотала в голос. Лежит, вся красная и хохочет, заливается. Как человек прямо!.. Когда Мура притихла, Ляля – «Ну ты даёшь, Мурища!», и Мура тут же захохотала, будто ее включили кнопкой. Что ее так насмешило, вот это МуриЩА? Ляля удивлённо выпятила нижнюю губу, и у Муры шевельнулись губы, Ляля сказала «повторюшка тётя Хрюшка», – Мура захохотала. Мура впервые осталась довольна Лялей: ну хотя бы у них чувство юмора одинаковое, «тётя Хрюшка» и прочее. Можно с ней посмеяться, как с подругой. …Долго друг друга изучали, что кому смешно, и смеялись вдвоём до слез.
Не судьба Ляле быть бунтующей дочерью-подростком. Вскоре она забыла, как обижаться, мечтать о свободе, страдать, что потеряла себя. Оказалось, что те страдания были невероятное счастье. …Как отделить от таблетки чуть меньше четверти? Разрезать ножом пополам и еще раз пополам, но как взять чуть меньше четверти? Вдруг будет на крошку меньше? Или на крошку больше? Муре требуется доза препарата чуть меньше четверти таблетки, об этом теперь нужно было думать, а не о свободе. Таблетки давать каждые полчаса, для повышения мышечного тонуса, для снижения мышечного тонуса, для того, чтобы жидкость ушла, но калий из организма не вымывался, для засыпания, для просыпания… У Ляли дёргался глаз, когда она вспоминала, как невропатолог сказал «если не вылечите, она у вас не будет…».
– А что это она у вас головой в стол тюкается? Мой ребёнок в месяц уже голову держал. – Вторая бабушка взглянула на своего почти двухметрового сына, словно гордясь, что он уже держит голову.
– К невропатологу, – волнуясь, предложила Главная бабушка.
– В момент организуем лучшего в городе, – кивнула Вторая, спеша к телефону.
Через час к Муре приехал невропатолог, лучший в городе. Сказал: «Возможно, будет инвалидом», не будет ходить, не будет держать ложку. Диагноз энцефалопатия, причина – родовая травма. Нужно было сразу же лечить, месяц пропустили.
Вторая бабушка сказала: «Главврач-то побоялся сказать, что родовая травма, а как только ребёнка с их территории вынесли – все, с них взятки гладки». Как будто Мура была тумбочка или сервант и, как только ее вынесли из магазина, вся ответственность за повреждения на покупателе. Вторая думала, как бы главврача уволить по статье, и о своём сыне, какая у него будет жизнь, если ребёнок не вылечится. Мура не обиделась, что Вторая совсем не думала о ней, Муре, и что называла ее «ребёнок». Они со Второй были лишь формально знакомы, Мура еше не была ей Мурой.
Главная бабушка с бедой сплелась, вечерами таблетки разрезала бритвой на четвертинки, толкла в порошки, заворачивала каждый порошок в кальку, как в аптеке. Подписывала время, когда давать, как в больнице. Клара резала, толкла, заворачивала, Ляля давала Муре порошки каждый час, Мура открывала рот. Ляля глаз не сводила с Муриных рук. Невропатолог сказал: «Вы должны следить, чтобы она правильно погремушку держала, чтобы пальчик был не внутри кулачка, а снаружи, иначе она у вас…» и все ужасы мира. Ляля во сне вздрагивала: где пальчик?.. Мура присмирела, испугалась – кажется, она в беде. В беде Мура с Лялей и Кларой были только втроём, и страшно, и уютно, как в шалаше, а Дед снаружи стоял с ружьём, охранял. Не стоит и отмечать, что там, в шалаше, Муру развивали, иначе говоря, Муре безостановочно читали.
К тому времени, как Муре исполнился год, выяснилось – Дед следил за медицинскими исследованиями, – что Муриного диагноза в медицине нет. То есть больше нет: решили, что дети с энцефалопатией в медикаментозном лечении не нуждаются, выправятся сами.
Всем без того давно было ясно, что с Мурой всё обстоит неплохо. Остро встал совсем другой вопрос: как наказывать Муру? Мура – копна рыжих кудрей, белоснежная кожа, голубые глаза, вылитый боттичеллиевский ангел – носилась по дому, сдёргивала скатерти, закапывала Кларины кольца в горшки с цветами, чтобы дома выросли деревья с кольцами вместо листьев, и особенно полюбила шкафы: укладывалась там спать, забравшись по стремянке, прыгала со шкафов на головы прохожих, предпочтительно на гостей.
Диагноз был ошибочный, но таблетки хорошие. Мура говорила без умолку, так цветисто и велеречиво, как многие не говорят и к сорока годам. Когда Дед грозно сказал Муре: «Кто расчирикал диссертацию дяди Бори?!», Мура, выплюнув соску, ответила: «Дядя Боря говорит, ЧТО оттого он так сердит, ЧТО банку, полную чернил, кто-то на пол уронил… Может, это серый кот виноват, или это чёрный пёс виноват…» Дед оторопело посмотрел: вот она Мура. Данная Мура соску сосёт и Введенского наизусть читает. Таблетки были слишком хорошие. Но как ее наказывать – как сосуна соски или как читателя обэриутов?
– Так кто тут расчирикал диссертацию? – пытаясь выиграть время, неуверенно повторил Дед.
– Как кто расчирикал? – удивилась Мура и убеждённо добавила: – Да ты расчирикал!.. Ты и расчирикал.
Ого, отсылка к Достоевскому?.. Как кто убил?.. Да вы убили, Родион Романыч! Вы и убили-с… Может, ее отшлёпать? Может быть, всё же… по попе? Да, точно да. Да, всё же точно нет. Наверное, точно да, или нет, вот единственно правильное решение.
Клара думала: как жалко времени, потерянного на слёзы и отчаяние из-за Муриной родовой травмы. Была ли травма или не было… Знать бы, что всё хорошо, можно было не задыхаться от ужаса, а просто жить… А для Муры и Ляли это «возможно, инвалид» было прошлое. Им было не жалко, что страдали. Подумаешь, страдали! Прошлое прошло. Пропилили сквозь плохое и помчались дальше.