Мне повезло, что у меня раздвоение личности. Одна моя личность страдает, другая наблюдает за ней с кривой улыбкой «ну как ты там, ничего?».

У моей первой, главной личности трагическое мироощущение. Ну, знаете, долгие размышления, длинные тени… Моя главная личность с ее трагическим мироощущением в каждом маленьком видит большое. О господи, как же это мучительно! Из-за каждой неприятности впадать в отчаяние. В любой досадной мелочи искать и находить проявление бессмысленного трагизма существования. Печалиться о недостаточной гармонии человеческого бытия. Понимать непреодолимость трагических затруднений. По сто раз в день (а уж ночные мысли – это вообще кошмар) говорить себе «всё пропало, как жить?..». …Как жить, где найти приют измученной душе? А во второй личности!

Моя вспомогательная личность наблюдает за главной, смотрит со стороны.

Например, весь прошлый учебный год у нас повторялась одна и та же сцена.

Представьте, Мурка к двенадцати ночи выплывает из своей комнаты и направляется в ванную, а я ору:

– Не смей мыться! Иди спать! Я тебе запрещаю мыться!

Я правда была ужасно расстроена, Мура торчит в ванной по два часа, завтра проспит первый урок, физику, а у нее по физике восемь двоек подряд!

Я уже чуть не плачу, моя вторая личность смотрит на меня с недоумением: «Ты дура, что ли? Ничто на свете не стоит твоих слез и криков, особенно физика». А первая ей плаксиво, с трагическим лицом: «Сама дура. Всё на свете стоит моих слез, в том числе физика, особенно физика».

«Ну что пристала к Муре? Физика не ее конёк. Это вообще ты или какая-то идиотка-мать из прошлой жизни, из тех, кто орёт ребёнку „Ты что, хочешь быть дворником?!“» – спрашивает вторая личность.

«Физика не конёк, а что ее конёк? Наплевать на учёбу – это ее конёк? А я не мать-идиотка, я мать-подруга», – отмахиваюсь я и тут же ору:

– Кем ты хочешь быть, Мура, неужели дворником?!

Вторая личность ухмыляется, спрашивает первую: «А если соседи услышат твой крик: “Не смей мыться! Я тебе запрещаю мыться!”? Они спросят: “Почему вы не разрешаете Мурочке мыться?”»

«Скажу, что мыться или нет, каждый решает сам, а я против мочалки и мыла, это новое слово в педагогике…»

Я смеюсь, пусть невидимым смехом, но всё равно становится легче. Кстати, соседи не узнают, что и в нашей культурной семье происходят некультурные ссоры, что я запрещаю Муре мыться. Мы живём в доме постройки 1912 года, у нас толстые стены.

Ну, в общем, вы поняли: человеку с трагическим мироощущением не обойтись лишь одной завалящей невротической личностью. Куда ж ему девать все его мучительные свойства: тревожность, беспокойство о будущем, чувство вины? Вторая личность – вот спасение невротика. У второй личности есть оружие: ирония (как правильно сказал Кьеркегор: «Ирония – не истина, но путь»), постирония, когда невротик уже и сам не осознает, говорит ли он правду или иронизирует, а для сложных случаев метаирония, когда вообще непонятно, что невротик хочет сказать.

2 часа ночи

Сегодня в два часа ночи меня разбудил звонок нашей кафедральной секретарши: «В девять утра вы должны прочитать лекцию по теории мышления». Моя первая личность огрызнулась: «Вы должны – это я? Ага, как же, всю жизнь мечтала!», вслух сказала «да, конечно», после со слезами заводила будильник, рыдала и задавала себе риторические вопросы «Почему я?! Почему со мной так можно?! У меня завтра еще три мои лекции! Три – это много. …А если бы я не взяла трубку?».

Вторая личность как бы иронически усмехалась (она всегда усмехается): на самом деле именно об этом ты и мечтала. Чтобы тебе довелось прочитать лекцию вместо заболевшего академика, автора учебников по психологии. На самом деле ты счастлива и польщена и в душе вопишь: «Ура, меня выбрали, чтобы прочитать лекцию о теориях мышления, обожаю свою жизнь!» Вот только теории мышления… заметим, не я, а и… теории. А я помню только одну. Нет, три: асоцианистская, теория гештальта, бихевиористская… а ведь есть еще! А вот еще не помню… Это очень сложная тема, а что, если студенты зададут мне каверзные вопросы, которые обычно задают академику – что да как, и вообще?.. На этот случай у меня есть методика, которой я охотно делюсь с коллегами. Если вам задают вопрос, на который вы не можете ответить, главное – не метаться глазами и сохранять спокойствие. Нужно улыбнуться и сказать: «О-о, это? Вы об этом? Это – очень хороший вопрос!.. А вы сами как бы на него ответили?» Или, если студент вам нравится: «Ох, какой молодец! Ну… кхе-кхе… почитайте, подумайте…» Или, если студент вас раздражает: «А вот это как раз и будет вашим вопросом на экзамене». Или просто: «А вот это вам еще рано знать». …Тема скучная, обычно в начале скучной лекции, чтобы заинтересовать студентов и вселить в них надежду, я объявляю: «Сегодня я расскажу вам про любовь», а сама потом рассказываю про скучное.

7 часов утра

Будильник, прекрасное утро Первого сентября – улыбки, портфели, мама мыла раму, школьный запах мела и знаний, дети с гладиолусами, дождь стеной, дети промокли.

Утро Первого сентября началось коротеньким бодрым скандалом с Муркой.

В Муркину комнату входишь, как будто падаешь в шкаф, потому что вся ее одежда лежит в Куче на полу, там же косметика и яблочные огрызки. Вот еще кое-что нашлось: мои джинсы, моя любимая белая рубашка… так, на моей белой рубашечке пятна от апельсина, понятно, почему она ее тут прячет… книжка «Всё о сексе», апельсиновые корки. Мурка уверяет, что в Куче строгий порядок: она с кровати протягивает руку и, не глядя, вытягивает оттуда именно то, что ей нужно.

Мама говорит: «Как она умудряется делать уроки, лежа на кровати?!» Верно, но, с другой стороны, какие у Муры уроки?.. Мама говорит: «Я бы ее убила за такой бардак! Но ты же ей всё позволяешь!..» Вот и не все, не все! Возьму и убью за такой бардак!

…Или не убивать? Вообще-то Мурка еще очень маленькая, а вокруг нее такой огромный мир с огромным количеством вещей… и как в таком случае я могу требовать, чтобы в ее комнате был полный порядок? Наука считает, что у аккуратного подростка есть психологические проблемы, комплексы всякие, то, се… Муре пятнадцать, она пошла в школу с шести лет, так как умела читать, писать, говорить… а из первого класса ее перевели в третий, посчитав, что она девочка-вундеркинд.

– Мура, а почему ты идёшь в школу без портфеля? – осторожно поинтересовалась я, вдруг Мура подумает, что это покушение на ее личную жизнь… С подростками нужно обращаться тактично.

– Мама, а почему ты так оделась на лекцию? – Мура уставилась на меня с неприятным прищуром. – Ты в этих ботинках как старенький рэппер.

Вот черт, противная Мурка! Ну ладно, будет знать, как называть меня рэппером!

– Мура! Где твой портфель?!

– Вот. – Мура показала на крошечную, с ладонь, сумочку, похожую на косметичку, вытащила из «косметички» крошечный блокнотик.

– Вот это – для всех предметов сразу? Кто учится в десятом классе, ты или я?! Где у тебя учебники и тетради? Ты… Я… ты… я…

– Хочешь, чтобы я была отличницей?.. – проникновенным голосом подсказала Мура.

Да! Именно это я и собиралась сказать.

– Но тогда у меня будет морда чайником. У всех отличниц морда чайником, – убеждённо ответила Мурка. – …Ладно, мамочка, только не надо делать вид, что это не ты, а настоящая мать!

– Почему я не мать?

– Все матери как матери, сверху накрашенные губы, снизу каблуки, – Мурка показала руками, где у настоящих матерей верх, где низ, – а ты! Стоишь тут в дурацких ботинках и клетчатых штанах до колен. А ботинки с длинными носами, как у старика Хоттабыча. Ты небось и в университет так собираешься?

– Нет, ну не то чтобы… – увильнула я от ответа. – Коварная Мурка, ты же сама сказала, что мы с тобой модные продвинутые девушки, что это чудесные клетчатые штаны и в них можно всюду пойти!..

– Всюду, где нет людей.

В прихожей зазвонил телефон, и я пробралась к выходу по свежепротоптанной тропке между джинсами и свитерами.

– Мура, это папа! Прилетает, спрашивает, что тебе привезти.

Мурка обрадовалась, попросила красную юбочку, голубую кофточку и клетчатую кепку. Клетчатую кепку обязательно. Или голубую юбочку, клетчатую кофточку и красную кепку. Каждый человек радуется, когда его спрашивают, что привезти, и я должна радоваться, что Мура радуется, но я… столько лет прошло, а я всякий раз думаю «я виновата, я развелась…».

Тщательно рассмотрела себя в зеркале в прихожей. Вроде бы не чайником, хотя я всегда всюду отличница. Правда, зеркало старинное, говорят, что эти старинные зеркала очень приукрашивают… Только я собралась быстренько убить Мурку, как вспомнила, что у меня лекция в девять, вернее, не у меня, у академика, а я читаю за него. …Студенты удивятся, если вместо академика с седыми бакенбардами увидят на кафедре молоденького панка.

Решила, убью Муру вечером: сейчас нужно переодеться. С первого сентября нужно привыкать одеваться формально… вместо коротеньких брючек и детской футболки из «Бенеттона» бежевый костюм. Купила в глубоком умопомрачении, вдруг осознав себя доцентом университета, кандидатом наук, матерью взрослой дочери. В бежевом костюме студенты вообще не отличат меня от академика с седыми бакенбардами.

7:45. Звонок. Мама. Спросила, понимает ли Мура, что ей в этом году поступать в институт? Понимаю ли я, что Муре в этом году поступать? И что я по этому поводу думаю? И о чем я вообще думаю?! И где, собственно говоря, Мура? Спросила не меньше пяти раз, я давала разные ответы на выбор: в кровати, в ванной, уже в школе, в институте. Интересно, у всех 7:45 – 7:50 утра – самое подходящее время для обсуждения будущего?..

С трубкой в руке, не прерывая маму, вернулась к Мурке за колготками. Мурка страстно клептоманит всё моё, особенно колготки. Что остаётся, то и приходится носить. Но в мире есть вещи, которых я никогда не смогу понять и с которыми не смогу смириться: почему нужно склептоманить всё, не оставив мне ни одной пары? К бежевому костюму мне нужны прозрачные колготки, где же они, где?! Подняла Муру с кровати и выгнала в ванную, – мама права, ей пора собираться в школу.

Ящик тумбочки у кровати – последняя надежда. Я открыла ящик.

7:52. Жизнь окончена

Моя жизнь окончена. Это не шутка. Я открыла ящик, а там презервативы.

– Вот скажи, какие вчера были у Муры отметки? – спросила мама.

Какие у Муры отметки? Я сказала, пятёрки и четвёрки, завтра для правдоподобия вверну какую-нибудь троечку по физкультуре.

– А это я тебя проверяла. У нее не может быть отметок, сегодня первое сентября! Сегодня первое сентября, скоро весна, учебный год пролетит мгновенно, нужно думать о будущем своих детей, начни думать о Мурином будущем прямо сейчас.

Я открыла ящик, а там – ПРЕЗЕРВАТИВЫ. Сердце бухнуло в коленку. Я тупо разглядывала зелёные глянцевые упаковки. На каждой упаковке нарисован огромный динозавр. Это, очевидно, намёк на… о господи, не буду думать, намёк на что. …Не могу перестать думать о том, на что намекает динозавр на пачке презервативов.

– Мам, я перезвоню.

Видимо, у меня был такой убитый голос, что мама начала истерически кричать:

– Что случилось?! Что?! Что?!

– Ногу свело. Перезвоню.

Вот и всё. Я упустила ребёнка.

Перед моим внутренним взором возникла моя дочь Мура, в лохмотьях, с младенцем на руках. Без кандидатского диплома, без диплома о высшем образовании и, кажется, даже без школьного аттестата.

Плакала внутренним плачем, подвывала: «О-о-о! Пятнадцать лет! О-о-о! Пятнадцать лет! Что же теперь делать?!» Что делать, что делать… вот что мы имеем: личность без культурных и научных интересов, косметичку вместо портфеля, ранний секс…

Я не против раннего секса, то есть как мать-подруга должна быть не против… но в душе я против, очень против! Ранний секс ничего не даёт ни душе, ни телу, но разрушает многое… Допустим, у некоторых бывает ранняя взрослость, и тогда секс является частью этой ранней взрослости (хотя я всё равно против!), но конкретно у Муры личностная зрелость как у дошкольника! …А если беременность, а если болезни, а кто этот ее… партнёр, а если ее бросят, а если… Зачем начинать всё это в пятнадцать лет?!

Что делает человек в отчаянии? Правильно, начинает себя винить. Почему я никогда не говорила с ней о безопасном сексе, о сексуальности? Я ведь всё знаю: нужно создать атмосферу доверия, стараться, чтобы девочка выросла счастливой, уверенной в себе женщиной… Чем я отличаюсь от наших мам? …Всё как у наших мам с нами: о главном молчим, когда девочка вырастет, сама разберётся. Почему это всегда было табу? А?! Я психолог, мы с Мурой подруги, неужели мне, как всем поколениям мам до меня, было стыдно? Да.

Мне было стыдно. Я думала, что всё как-нибудь само… Купила восьмилетней Муре книжку с картинками. На картинках была изображена последовательность действий: на первой юноша дарит девушке цветы, на второй они держатся за руки, на третьей… не помню, кажется, яйцеклетка и сперматозоид держатся за руки. На этом я посчитала сексуальное воспитание законченным.

Но… Но что, я должна была смотреть вместе с Мурой эротические фильмы? Говорить про безопасный секс? Но ведь так можно навредить, вызвать излишний интерес… Я бы передала ей свое беспокойство, страх – это тоже плохо. Она поняла бы, что я делаю вид, что дружу, а на самом деле контролирую ее под видом дружбы. Лезу к ней со своей картиной мира, запрещаю ей все. А что, если бы она сказала: «Не лезь ко мне, отстань»? Не смогла бы говорить со мной, как я не могла с мамой?.. Меня оберегала… литература, «Замок Броуди», «Обрыв», восемь томов Тургенева, а ее должна была оберегать я… Я во всем виновата!

Включилась моя вторая личность, в трудные моменты она всегда шутит, чтобы первая хотя бы сохраняла разум. Вторая личность усмехнулась и сказала: «Скажи еще “Я развелась, ребёнок растёт без отца… Был бы отец, он бы ей показал!”»… Интересно, что бы он мог показать Муре? Кулак, фигу?.. Успокойся. Какие у тебя рычаги воздействия? Рыдать и умолять больше так не делать? Пообещать купить белое пальто в «Бенеттоне», которое она выпрашивала всё лето? Но она и так настоящий пальтовый маньяк: у нее есть пальто длинное черное в крапинку, короткое песочное, полудлинное розовое… К тому же белое пальто очень непрактично.

…Так, спокойно, я психолог. Сейчас не нужна ирония, необходимо прогнать вторую личность, собраться и умно повести разговор. Убеждать, объяснять, приводить примеры из литературы. …Зачем Муре примеры из литературы? Что же мне делать, что-о?..

– Ты чего воешь на всю квартиру? Песни поешь, что ли? А почему именно на моей Куче?

Я – честное слово, я не собиралась этого делать, просто растерялась! – молча, исполненным горечи жестом указала на зеленые упаковки в тумбочке.

– Хочешь, я тебе тоже дам? Мне что, жалко, что ли? Я не знала, что тебе тоже нужно.

Вот это да! Моя дочь испорченный подросток, а я мать-преступница. Вторая личность сказала: «Отлично, ребята! Славно, когда мать с дочерью подруги: добрая дочь-подросток делится с матерью презервативами. И как вам там, на дне?»

– А что ты обижаешься? Ты же говорила, что в твоей комнате комаров нет. Сама запихнула ребёнка в комнату с комарами, и сама обижаешься.

Не сразу поверила своему счастью. Искоса рассмотрела зелёные пакетики. «Раптор. Новая формула». Ура-ура, действительно, пластины от комаров! А на вид вылитые презервативы.

Теперь главное – сконцентрироваться и найти достойный выход из положения.

– Мура! С этой минуты я ввожу новое наказание! – Звучит глуповато, как будто у нас в семье уже имеется набор наказаний – не очень старое, старое и очень старое. – За беспорядок в комнате я не разговариваю с тобой час… нет, двадцать минут. За покраденную белую рубашку еще двадцать минут.

Всё вместе сорок минут. По-моему, по-божески. Чувствовала себя очень счастливой, у нас с Мурой всё идёт как надо: у меня лекция, у Муры нет презервативов.

9:00–10:40. Лекция, на которой я заменяла академика

Уф-ф, справилась! В конце лекции речь зашла об экстроцепции и интроцепции, я сказала: «У вас когда-нибудь будут дети, поэтому будет нелишним знать, что младенцев нужно с утра до вечера гладить и говорить ласковые слова, иначе они могут вырасти агрессивными…» Студент с первой парты сказал: «Это всем нужно», а студентка со второго ряда сказала: «Доброе слово и кошке приятно», я согласилась, на этом лекция была закончена.

– У меня вопрос.

За мной бежала девушка. А на девушке нет юбки! Или есть, но такая маленькая, что мне ее не разглядеть. И огромный вырез на груди. Я сделала вид, что не слышу, боялась вопросов, я уже рассказала про теории мышления все, что знаю.

– Вы можете сказать как психолог – что делать, если тебя бросили?.. Это я для подруги спрашиваю.

Девушку бросили, жалко ее. Но что я могу сказать в перерыве между лекциями, не зная ситуации? Но ведь и не сказать ничего тоже не могу.

– Передайте подруге: не нужно стесняться того, что нас бросили. Кажется, что, когда нас бросают, – это стыдно. Но ведь это не мы бросили, не мы совершили предательство. Разве лучше бросить самому, забежать вперед и успеть предать первым? Вашей подруге нечего стыдиться.

– Это я, это меня… бросили, – призналась девушка. – Я почему-то вам доверяю…

А я, между прочим, не просила мне доверять. У меня перерыв. Теперь, когда она мне доверяет, не удастся выпить кофе.

– Ладно. Я быстро скажу, что вам делать. Вам необходимо укрупнять и наращивать…

– Мускулатуру наращивать?

– Понимаете, всегда найдётся кто-то красивей нас. Своим телом, красотой можно заниматься, если хотите. Но всегда найдётся кто-то красивей нас, у кого меньше целлюлита… Вам необходимо укрупнять и наращивать личность.

Задержалась. Долго выясняли, что и как наращивать и укрупнять.

– Не в «Планете Фитнес»… В библиотеках, музеях, консерватории?

Пока утешала девушку и клялась, что у нее еще всё впереди, сочинила пословицу: «Ног длинный, а ум короткий».

– Я не знаю, что именно вам подходит. Диссертацию написать, три языка выучить, в детском доме помогать, за бабушкой ухаживать. Важно, чтобы это были вы. Тогда вас не бросят, это же вы, другой такой нет. А если бросят, вам в голову не придут слова «меня бросили». Вы тогда будете сами решать, чего вы хотите.

– То есть, если меня бросят, мне хоть бы что, я у себя есть.

– Точно. Вы у себя есть.

Неглупая оказалась девица, у нее и ног длинный, и ум. …По поводу отсутствия юбки все-таки не удержалась, во мне проснулся нудный и немного завистливый к чужим длинным ногам преподаватель.

– Люди общаются друг с другом не только при помощи слов, жестов, мимики, но и на языке одежды. Подумайте, что мы сообщаем о себе своей одеждой? Зачем подчёркивать свою сексуальность, привлекать внимание к своей, например, попе? Ведь попа – это то, что есть у каждого человека. Кстати, стилисты считают, что открыто должно быть что-то одно: либо декольте, либо…

– Либо декольте, либо попа, – сказала девушка, и мы засмеялись.

На бегу – девушка проводила меня до аудитории, где у меня следующая лекция, – рассказала про лучший способ психологической защиты: просто забыть, что ее бросили, занять себя чем-то, не обсуждать бесконечно с подружками, не жалеть себя, по возможности не грузить маму, – если рассказать маме, событие окажется более значимым, чем есть на самом деле.

Все-таки моя работа – лучшая в мире! Никто не может зайти в аудиторию и сказать: «Вы не так читаете психологию». Или: «А ну-ка отправьте факс и кофе в кабинет, да побыстрее». Или: «Вы не имеете права произносить перед студентами слово “попа”».

Но если вам кажется, что у девушки немедленно всё будет хорошо, то нет, психолог не может решить проблему, он может показать путь.

11:10–17:55. Лекции, посещение Дома книги

18:00. Консультация в суши-баре у Аничкова моста

Почему я консультирую в суши-баре? Клиент хочет получить психологическую консультацию и заодно съесть суши? Нет, просто логистика: я иду из Дома книги по Невскому до Аничкова моста, провожу консультацию в суши-баре, после консультации приходит Мурка, встречается здесь со своим отцом, а я поздороваюсь и пойду на Владимирский, к маме. Суши-бар на Фонтанке, напротив Аничкова моста. Рядом итальянский ресторан, Мурка любит пасту и тирамису. Справа кафе, где можно съесть гамбургер или стейк с жареной картошкой, слева морепродукты. Мурка постеснялась показаться своему отцу примитивной обжорой, которая мечтает нахряпаться макаронных изделий, поэтому суши-бар. Логистика.

Сколько раз иду по Аничкову мосту (а я хожу здесь каждый день), столько раз вижу. Если два раза в день хожу, то оба раза вижу. А если три, то три. Я всегда здесь вижу двух девочек, – зима, блокада, они идут на Фонтанку за водой, у Берты большой бидон, она еле его тащит, у Клары совсем маленький бидончик, кукольный. А когда ступаю на ступеньки, чтобы с Аничкова моста перейти набережную Фонтанки, я не думаю, как однажды Берта пошла за водой одна, вот здесь, на этих ступеньках поскользнулась, упала, лежала, замерзала и уже почти уплывала «отдохну… отдохну чуть-чуть». Я не могу каждый раз об этом думать, это как-то слишком, просто перехожу набережную Фонтанки.

Я никогда не говорю Мурке: «Если бы Берта не очнулась вовремя, не подумала бы «у меня дома ребёнок», то обе девочки умерли бы, Берта на Аничковом мосту, Клара в комнате на Владимирском…» Мурка скажет: «А-а, да?..» Мурке это вежливо безразлично. Мурка уже не видит блокадные лица, всем чувствам есть свой срок. Ей кажется естественным ход событий: они несли бидоны с ледяной водой, а мы несём суши. Я никогда не говорю: «Мурка, если бы не Берта, нас с тобой бы не было». Она скажет: «Если бы нас не было, мы бы не знали, что нас нет, и не расстраивались». Но я вижу девочек, как будто я их единственный хранитель. Жаль, что прямо на моих глазах всё уходит в вечность, и после меня никто, ни один человек в мире не будет видеть девочек на Аничковом мосту.

Когда я была маленькой, я испытывала к Берте лишь одно чувство: жутко стеснялась. Берта – заколотые наверх волосы, лицо чистое, скромно красивое, голос тихий, твёрдый – каждый год приезжала в Ленинград из своего уральского городка, но родственники приезжают-уезжают, и это совсем не моё, и что для меня был каждый год – то я еще маленькая, играю в пупсиков и самый завалящий пупсик занимает в моей жизни больше места, чем взрослые родственники, то я уже подросток и у меня много своих дел.

Берта хотела, чтобы я называла ее по имени – Берта или Беба, а ее мужа – Изя, говорила: «Ты же моя родная девочка, как может быть иначе?». М-м… да?.. По имени?! Но это же немыслимо! У нас так не принято, чтобы по имени… Я вежливо подходила целоваться, но даже формальный обнимательно-поцелуйный контакт для меня мучителен: я была очень стеснительная. Если бы каждый человек обращался к другим, честно называя их теми, кем они для него являются, я обращалась бы так: «Очень уважаемый Исаак Владимирович, неужели вы – такой высокий, красивый, с таким басом, директор большого завода на Урале, орденоносец – обратили на меня, маленького очкарика, своё милостивое внимание?» А к Берте обращалась бы вот так: «Меня смущают ваша задушевность и теплота, вы даёте мне незаслуженную любовь, я вас стесняюсь».

Почему я так робела? Берта и ее муж были большими. Я не имею в виду их размеры и, конечно, не имею в виду заслуги, – он директор большого завода, она заслуженный врач. Этим профессорскую дочку не удивишь. Ребёнок безошибочно чувствует масштаб личности другого человека, и я предпочитала смотреть на них со стороны, как кто-то очень маленький с безопасного расстояния смотрит на кого-то очень большого. Может быть, потому что они жили на Урале, «Наурале» звучало внушительно, а в мой маленький понятный мир прилетали на самолёте. Может быть, это было предчувствие любви, когда человек знает, что его ждёт большое чувство, и, перед тем как упасть в любовь, замирает.

Однажды осенью Берта приехала одна, – чтобы как-то пережить первое время после смерти мужа. Это был глубоко несчастный человек, которого я больше не стеснялась, – как можно стесняться несчастного, горюющего? – человек, к которому я испытывала глубокую жалость, жалость и любовь, любовь и жалость. Если один начинает жить, а другой считает, что его жизнь кончена, у них найдётся что сказать друг другу. Так и вышло, что мы стали очень близки.

Звучит невероятно, но в детстве я ничего не знала: блокада, смерть Сонечки, которая не успела стать мне бабушкой, мамина мачеха… Как бывает в детстве, родители для нас не сами по себе люди, со своим прошлым, историей, а функция, мазки на полотне. Ну, должно быть, у мамы была мама, был папа, их нет рядом, значит, умерли. Не более того, у всех людей есть какие-то отцы, все люди когда-то умерли. Никто никогда не сказал мне «твоя бабушка»… Это не было очевидностью, частью повседневной жизни.

Со мной никогда не говорили о семье, о происхождении, о национальности: сначала считалось, что я еще маленькая, а потом они забыли, что ничего мне не рассказали. Слово «блокада» в доме звучало лишь с экрана телевизора или по радио, применительно к семье – никогда, и что Берта четырёхлетнюю Клару в блокаду спасла – никогда не рассказывали. Блокада была бесконечно от меня далека. Динозавры, Пушкин и блокада были в одно время – до меня.

Если бы хоть раз кто-то произнёс при мне слово «мачеха», уж мой-то любопытный нос навострился бы. Однажды мы с мамой на улице встретили немолодую женщину, красивую, накрашенную, нарядную. Мама, увидев ее, дёрнулась, заметалась, словно пыталась убежать. Красотка перекинулась с мамой парой слов и сказала: «Вот так и расти чужих детей» – мой любопытный нос навострился на эти слова, – ага, вот где собака зарыта, тут, как в книжке, после обязательного описания природы начинается интересное. Но, когда я спросила, кто это, меня оставили на описании природы: у мамы убежал взгляд… она замялась, ответила «так, одна знакомая» и решительно замолчала. А я, любопытная и чуткая к подробностям жизни, почуяла – что-то здесь не так. Но мама решительно молчала, словно в этом было что-то стыдное. Только теперь я понимаю, в чем дело: это был не стыд, а боль. Кто-то рассказывает своим детям, как страдал в детстве, кто-то, напротив, не хочет делиться болью с детьми.

Берта мне всё семейное рассказала, но про то, как было в блокаду, – ни слова. Родители даже не могли вообразить, что я не знаю. Это своего рода аберрация сознания: ребёнок должен априори знать о прошлом, но откуда ему знать, если о прошлом никогда, ничего? В них было так сильно желание создать для своего ребёнка красивую белоснежную картину мира, что в ней не нашлось места смертям, войне, одиночеству, мачехам… Боль не для детских ушей, таких прекрасных ушей, как у ребёнка, родившегося в книжном шкафу. Читали книги тоннами, декламировали стихи километрами, Рембрандт и Тропинин, Бах и Шостакович, Пуанкаре и задача про волка, козу и капусту, всему нашлось место, муравьям и звёздам, о чем только ни говорили, о математике, психологии, социологии… но прошлому не было места. …Когда папа умер, мы с Мурой были еще маленькие. Я ничего не чувствовала в те первые дни после его смерти, а Мура, напротив, много чего чувствовала.

…Мура слышала от взрослых: «Если бы он болел, было бы легче, но когда молодой, совершенно здоровый человек… трагедия для семьи». Дед умер внезапно. Собственно, Муре откуда знать, как легче, как тяжелей и как вообще умирают?

Муру никто не спрашивал, как им себя вести, как горевать, она понимала, что о таком не говорят, но, если бы о таком говорили, она сказала бы: «Клара не плачет, готовит обед, улыбается Муре». Но лучше бы плакала! Муре хотелось сказать: «Да плачь ты, плачь хоть целый день, только не улыбайся так!» А Ляля, которая всегда смеялась, наоборот, всё время плакала: бродила по дому, черная, худая и черная, как метла, и плакала, плакала. Если вдруг Мура попадалась ей на пути, тут же улыбалась – для Муры. Будто Мура дура, не понимает, почему она улыбается: потому что ребёнка надо растить в радости, а не в горе.

В голове у Муры проскальзывала одна стыдная мыслишка: а что, Ляля собирается всегда горевать? Мура может потерпеть какое-то время, но потом пусть ее опять растят в радости! …Ладно, думала Мура, поживём увидим, как всё будет.

И еще одна – очень стыдная мыслишка. Но, если подумать, у людей всё время бывают стыдные мыслишки. Дедовы аспиранты помогали: первый день и первую ночь без Деда сидели на кухне с ужасными лицами. Потом помогали «всё организовать», что именно, Мура не стремилась знать и была рада, что Клара не разрешила ей ехать на кладбище, сказала, что Муре туда нельзя. Дома аспиранты столы носили, Мура помогала стулья расставлять, потом совсем скоро был девятый день, и опять столы расставляли, потом не так скоро сороковой день, потом аспиранты Дедовы бумаги разбирали, потом просто так каждый день заглядывали. А ДядяСашка со дня смерти Деда от них вообще не выходил, во всех комнатах, куда бы Мура ни пошла, ей попадалось ДядиСашкино грустное лицо. ДядяСашка даже и ночевал, «чтобы с Мурой утром поиграть». Мура же ДядюСашку любит, так? Вот и стыдная мыслишка: Мура, хоть в целом и печальна, но остро счастлива – ДядяСашка смотрит на нее как на важную часть трагической картины.

…Мы с Мурой вот чему удивились, – что человек сразу же, как умрёт, становится одиноким. Папа, Дед был «большой человек», «учёный с мировым именем», вот похороны, так много людей, а потом – раз и все ушли, и мы вчетвером на кухне сидим: мама, я, Мура, Берта, будто только мы четверо от него остались.

Берта взяла отпуск и приехала из своего уральского городка на целый месяц, месяц – это не в гости, а жить. Она не говорила «не плачьте», но с ее приездом дом беды превратился в почти просто дом. Клара смотрела на нее, как маленькая, – «скажи, что мне теперь делать?», как будто ей опять четыре года и они вдвоём остались. Единственной взрослой в доме была Берта, она как будто занималась тремя детьми: мамой, мной, Мурой. Опекала, утешала, разговаривала, кормила, лепила пельмени, сидела вечерами с мамой, они были как одно целое, привыкли, наверное, с блокады быть одним целым. Берта называла маму Кларуся. Мама при ней стала больше похожа на себя, иногда плакала, иногда улыбалась. …Вечерами Берта была с мамой, ночами со мной. Мы с Мурой и днём от нее не отходили. Мура то щекой прижмётся, то под бочок сядет. На ее лице было написано: а Мурино место в этом доме где?! Садилась рядом и брала Берту за руку, свободную от меня, так мы и сидели, держась за нее с обеих сторон, как будто блокада и вся надежда на девочку Берту. Мура ее руку не выпускала, – а если той будет нужна рука, чтобы чай пить или нос почесать, – еще чего, пусть другие ее руку отдают! От Берты исходило тепло, как от печки на даче в Комарово, нежаркое, тихое, которое никуда не денется, и Мура тоже хотела у печки погреться!.. Страшно, когда взрослые такие растерянные, беспомощные… все, кроме Берты. Ну хотя бы.

В общем, хоть и печальный это был дом, но все-таки уже не дом беды. В доме беды не лепят пельмени, не разговаривают ночами за столом под абажуром, Мура не валяется рядом на диване, под пледом, чтобы всё слышать, ничего не пропустить. Раньше ей приходилось прилагать некоторые усилия, чтобы подслушать то, что не хотели обсуждать при ней, вплоть до того, что притворяться пледом. А тут не надо было притворяться пледом, всё спокойно обсуждалось при ней. Мура такое узнала!

– Рядом с ним я, как девочка влюблённая, расцветала, никого и ничего не видела… Кроме работы, разумеется.

Это Берта говорила: она так любила своего мужа, что никого и ничего не видела, кроме работы, разумеется, работу она видела. Мура поняла, что здесь непонятного.

– Он был объективно достоин такой любви. Большой, сильный, уверенный в себе, – рядом с таким человеком замираешь от восторга, благодаришь бога, что встретила… Ну и, конечно, ты умеешь любить.

Это Ляля говорила. Мура не поняла: умеет любить? Но она никогда не плачет и не требует себя утешать.

– Но как ты живёшь без него? Тебе очень одиноко? – напряженным голосом спросила Клара.

– Ленинградцы, мужайтесь! – басом сказала Мура.

Что?.. Мура не поняла, чему все засмеялись, – она ведь своими ушами слышала эти слова в спектакле по радио, их произнесли, когда всё было плохо… и сейчас всё было плохо!

– А что я такого сказала? Помните: «Мы – ленинградцы, мы всё выдержим…»? – сказала Мура.

Когда все отсмеялись, Ляля переспросила Берту:

– Быть одной, без него, очень одиноко?

– А я не одна, я с ним, – сказала Берта.

Поскольку это было сказано очень просто, совершенно бытовым голосом, как будто Берта отвечала на вопрос, что на обед или кто дома, Мура поняла: это не фигура речи, не для красоты сказано, это чистая правда. Мура всё окончательно поняла: если человека очень любят, то человек этот не совсем умирает, он где-то в тайном месте живёт и иногда приходит.

Но вот о чем важном Мура размышляла: как теперь будем жить? Берта как-то мельком сказала, что все переживут плохие времена и будут счастливы. Мура решила, что к Берте стоит прислушиваться.

18:00. Консультация в суши-баре

Клиентка – обманутая жена. Измена, муж, любовница, что теперь делать, негодяй, разбил жизнь, отдала лучшие годы (в данном случае лучших лет было три, три лучших года).

Когда ко мне на консультацию приходят обманутые жены, я всегда вспоминаю Берту.

Он был так привлекателен, как редко бывает, к тому же директор завода, царь и бог, и у него случались женщины. Берта считала, что ему положено все, что ему хочется, и пусть он будет счастлив, как ему нравится. Тут можно удивиться: как так, терпеть измены? Можно объяснять: это не терпеть и не измены, это высшая форма любви – хотеть, чтобы любимый был счастлив, как ему нравится. Тем более женщины были не всерьёз. Но вдруг… им обоим было по тридцать с небольшим, когда первые чувства уже теряют остроту, а сил на любовь у человека еще очень много, – тут-то и случилось всерьёз. Он сказал, что полюбил другую женщину и уходит, но еще какое-то время подумает, что ему делать. С одной стороны, честно, а с другой – мужчи-ины…

Берта стала ждать, что он решит. Ждала без глупых вопросов, мол, решил ли уже, а если не решил, то нельзя ли узнать, к чему склоняется? Без косых взглядов, без выяснения отношений, и уж тем более без никакого «у нас же семья». Она просто любила его как всегда. Плакала, конечно, но тихо, чтобы он не заметил, чтобы не вызвать жалость и тем самым не повлиять на его решение. Чтобы он ее ни в коем случае не пожалел, потому что вызывать жалость нечестно, пытаться влиять на его решение нечестно. Ну, такая сила духа и такое благородство для нас – недосягаемый пример. Наверное, сейчас таких людей не делают. …Чем кончилось? Через три месяца он сказал: «Не могу с тобой расстаться. Хотел, но не могу, ни за что». Заметим, что с ней не смог расстаться, с ней, а не с семьей. И они были вместе еще двадцать пять лет, до его смерти.

19:00–19:05. Пришла Мурка, стоит над душой, сверлит меня взглядом, чтобы консультация закончилась. Консультация закончилась.

19:06–19:23. Встреча Мурки с отцом

Если вам кажется, что психологу-то хорошо, что он может указать путь себе, то нет. Психолог знает, куда идти другим, но сам непременно свернет куда-нибудь не туда. Я, психолог, кандидат наук, могла бы догадаться, что суши-бар не место для… для того, что мы там устроили.

…Мурка говорила неестественным голосом, вертелась, кривлялась. Лицо у нее было такое, будто ей пять лет и рядом с ней не ее папа, а Дед Мороз. Когда я собралась уходить и Мурка, радостно подрагивающая от предвкушения удовольствий со своим отцом, со мной попрощалась, оказалось, что отец тоже хочет попрощаться.

– У тебя есть Мура, – прошипела я и пихнула Муриного отца ногой под столом.

Мурин отец тут же вспомнил – да, действительно, Мура у него есть. Но у него так много дел, он забежал только поздороваться… и попрощаться. Услышав «в другой раз обязательно», Мурка издала звук, похожий на рёв и хихиканье, и с равнодушным видом направилась в туалет, держа руку в кармане – я откуда-то знаю, в кармане у нее маленькая бутылочка «Кампари», – хлопнула дверью, и мы услышали плач.

Муркин отец бросил на меня испуганный взгляд: «Что делать, ломать дверь, вызывать скорую, пожарных, срочную психологическую помощь, звонить твоей маме?»

Неужели Муркиному отцу нужно объяснять, что Мурка подросток, что она его ждала, радовалась и теперь не знает, как скрыть растерянность и обиду? Да, и где хотя бы ее подарки, юбочка и кепочка? Нужно объяснять.

Вышли на Невский, стояли на Невском напротив Аничкова моста, чтобы Мурка из туалета не слышала, как мы орём друг на друга.

– И чтобы больше этого не было! Чтобы ребёнок больше не расстраивался! Если ты так, можешь навсегда исчезнуть из Муриной жизни!

– Куда мне исчезнуть? Что я такого сделал?! «Бенеттон» в соседнем доме на Невском. Мурка может сама купить юбку и кепку!

Мурка может сама купить юбочку и кепочку, совершенно не затрудняя своего отца?

– Даже идиоту понятно, – вкрадчиво сказала я, – ей важно, чтобы ты потратил время – время, а не деньги! – выбрал кепочку, представил, как она будет выглядеть в этой кепочке… И в юбочке. Даже такому идиоту, как ты, понятно, что юбочка и кепочка только на первый взгляд юбочка и кепочка, а на самом деле символ любви.

– Не надо меня лечить, я не псих, а ты не врач в сумасшедшем доме, – заметил Муркин отец.

– Ты псих, а я врач. – Это я из чувства противоречия.

Когда кто-то устанет кричать, можно начинать дружить. Не важно, что этот кто-то всегда я. У нас с ним есть кое-что общее – Мурка, юность.

Когда мы вернулись в суши-бар, Мурка сидела за столом. Рассказала, какой кошмар случился на школьной дискотеке, она не хотела рассказывать, но раз уж мы все вместе собрались в суши-баре… Отхлебнув из своей бутылочки, Мурка сказала, что один ценный для нее мальчик танцевал с другими девочками, со всеми, кроме нее.

– Это он назло тебе, – сказал Муркин отец, я кивнула.

– Ты ему нравишься, он просто стесняется, – сказала я, Муркин отец кивнул.

По очереди делали по глотку «Кампари» и смеялись. Когда мы повторили «ты ему нравишься» в разных вариациях раз десять, Мурка развеселилась, а может быть, уже немножко напилась. А когда ее отец, перед тем как попрощаться, преподнес ей подарок – пакет из «Бенеттона» с юбочкой и кепочкой, ее лицо было уже как новенькое, с предвкушением радости.

Повезло, что юбочка и кепочка были на манекене в витрине. Забежала в «Бенеттон» по дороге в суши-бар. Что бы я делала, если бы мне пришлось искать их в огромном магазине, я ведь не могла опоздать на консультацию. А что бы я делала, если бы Муркин отец принёс бы ей точно такой же пакет?.. Сказала бы, что у меня был неконтролируемый приступ сомнамбулического шопинга.

Если мама узнает, что Мурка вместе с нами пила «Кампари», она меня убьёт.

19:23. Новый план: мы с Муркой вместе идём к маме. Мурка довольна: у мамы в гостях Берта. Когда приезжает Берта, мы приходим каждый день, а Мурка как раз вчера не была. Купили суши «Филадельфия», скажем, что сами сделали.

19:29. У мамы и Берты

Почему через столько десятилетий они опять оказались на Владимирском, в своей квартире, той же, где девочками были в блокаду? Невероятный ход судьбы, череда событий, случайность. Конечно, это уже сто лет как не коммуналка, но стены те же. Это кажется слишком литературным, но это правда: на месте кухни, в которой мы сейчас едим суши, и была та самая блокадная комната с заклеенными окнами.

Сначала Берте позвонила Соня узнать, как она себя чувствует. Затем мы все вместе позвонили Соне и Марине и узнали, как они там.

Потом Соня и Марина позвонили нам и узнали, как мы тут. Когда все узнали, как всё тут и всё там, мама, волнуясь, сказала, что нам предстоит важный разговор. Я подозревала, что разговор будет о Мурке: люди всегда больше волнуются за то, что близко, а ближе всего к нам в данный момент была Мурка.

– Нужно обсудить Мурину судьбу, куда ей поступать.

– Муре еще год учиться в школе, почему именно сейчас? – удивилась Берта.

– А когда?! – резонно сказала мама, и мы стали обсуждать Мурину судьбу.

Куда Муре поступать, если у нее нет никаких склонностей, кроме как врать, что у всех двойки и ее личная двойка на этом фоне смотрится как тройка?..

– Куда тебя тянет, Мурочка? – спросила мама.

– Меня тянет в «Бенеттон», в Гостиный, в Пассаж…

– Единственное место, куда можно отдать девочку из интеллигентной семьи, это… ну, вы сами знаете. Только не говорите мне, что вы не знаете!..

Мурка не знает. У нее есть собственные планы на будущее: она видела объявление о наборе на курс вождей. Курс называется «Лидерство».

– Курс обучения лидеров. Лидеров, вождей, предводителей… Буду вождём племени, буду его предводить…

– Пойдёшь на филфак, Мура? Давайте вместе проверим Мурины знания.

Давайте. Мурка учится в самой престижной гуманитарной гимназии города, там учились дети всех-всех-всех, консулов, артистов, и наша Мура также получает там глубокие знания по всем предметам.

– Мурочка, что ты можешь сказать про образ Катерины?.. Кто написал «Грозу»? – спросила мама.

– Не помню.

– А «Вишнёвый сад»? Кто написал «Вишнёвый сад», Мурочка?

– Грибоедов. Не Грибоедов? А кто?

– Что написал Достоевский? – спросила Берта.

– А вот это я как раз знаю! «Бесы» и «Отцы и дети». Нет, ну только не надо меня уверять, что не Достоевский! У Достоевского кого-то резали. Лягушку в «Отцах и детях» резали? И старушку резали там же! Что, нет?.. Зато я знаю, Чехов написал «Ваньку Жукова» и продолжение, когда он вырос, – «Дядя Ваня».

– Мурочка! Поговорим о поэзии? – Мама неловко озиралась по сторонам, хотя никого, кроме нас, не было и никто не мог увидеть нашего позора. – Каких ты знаешь русских поэтов?

– Маяковский! Маяковский написал «Человек в штанах». Еще русских поэтов знаю – Пушкин, Лермонтов, Блок, Евтушенок.

– А кто раньше жил, Блок или «Евтушенок»? – вкрадчиво произнесла мама.

– Одновременно.

Мы с Бертой смеялись так, что даже забыли про суши, а мама смеялась осторожно. Мама надеется, что Мурка придуривается для увеселения публики. Это так, но только отчасти. Что будет с мамой, когда тайное станет явным, когда мама узнает, что вся мировая культура просвистала мимо нашей Муры?

Куда делось всё ее раннее развитие? Улетучилось?.. В Мурку столько вложили в детстве, был такой культурный ребёнок, цитировал Хармса у психотерапевта, подавал надежды на продолжение нашего культурного рода… и вот. Не стоит думать о вложениях в будущее: вложить легко, но не всегда удаётся получить свои вложения обратно.

Моя первая личность, та, что с трагическим мироощущением, печально думала: «Всё пропало, жизнь ужасна и, кроме того, прошла зря, мы с Муркой чужие…» С мамой мы читали одни и те же книги, мама начинает цитату, я продолжаю, в нашей крови буквы и строчки, мы понимаем друг друга каждой книжной молекулой своего книжного тела, состоим из Анны Карениной, отца Горио, Мнимого больного, некрасивой девочки… а Мурка не знает даже имени Заболоцкого. Для меня не читать – то же самое, что не есть, не пить, не ездить за рулём. Однажды утром я встала в пробке на Фонтанке, достала книгу… хорошо, что я была в крайнем левом ряду и все меня объезжали… так и читала там, пока не стемнело. …Первая личность грустила и чувствовала себя виноватой в том, что у меня вырос совсем не книжный человек, чужой, как зайчонок у волков или волчонок у зайцев… как нам с Муркой по-настоящему понимать друг друга?..

Вторая личность отмахнулась от первой и вступила в беседу: «Ничего, как-нибудь поймёте. А вообще трудно сказать, кто виноват – семья или школа. Но ведь не ты же?.. Точно не ты. Как у тебя выросла такая грандиозная невежда, как Мурка? Очевидно, это элитарная школа отбила у Муры охоту к процессу познания». Моя первая личность немного утешилась и утёрла слёзы.

… – Мне нужно вам кое-что сказать, – начала я.

– Неприятное? Что случилось?! – побледнела мама.

– Не волнуйтесь. Всё будет хорошо. Что нужно делать? – сказала Берта.

Они всегда так: одна бледнеет, как будто в любой момент может начаться эпидемия холеры или пришельцы высадились на Невском, другая мгновенно мобилизуется, как командир, услышавший звук полковой трубы.

– Ничего не случилось. Сюрприз. У меня вышла книжка, первая… вот… принесла вам обеим. Книжка, написала, вот.

Мама еще раз побледнела, в глазах заплескалось беспокойство: вдруг книжка плохая и мне об этом скажут, обидят меня. Может, лучше не надо никакой книжки, чтобы не рисковать? Берта сказала: «Я всегда знала, что ты молодец». Мурка сказала: «Очень смешная книжка, одна героиня похожа на маму, другая на меня, из книжки повсюду торчит мамин пушистый хвост». Я разочарованно сказала: «Ну, значит, я не настоящий писатель». Но добрая Мурка меня поддержала:

– Подумаешь, в любой книжке всегда сидит ее автор, даже в «Анне Карениной» сидит Дюма.

На этом идея отправить Муру на филфак отпала сама собой. Цирк или стэндап.

Мне в голову пришёл блестящий альтернативный план: факультет международных отношений… вот только не знаю, как Мурка ориентируется в политике. Мурка сказала, что очень хорошо ориентируется: ей даже известно, что президент Франции – Як Цидрак. Мы с мамой посмотрели на нее ошеломленно – Як Цидрак?.. Наконец мама вспомнила: «Поженился Як на Цыпе, Як Цидрак на Цыпе Дрипе…»

– Может, я просто выйду замуж за посла и буду послихой? – предложила посрамлённая Мурка. – Или стану менеджером высшего звена?

– Слова «послиха» нет, – вскинулась мама.

Мама сидела вся красная от смеха, но не забывала смотреть на меня с выражением «ну, и куда же ты ее отдашь, в цирк?» и «всё это хорошо, но подумай о будущем!». От маминых взглядов и мыслей (да, я читаю ее мысли) во мне зашевелился неприятный червячок… тот, что появляется, когда кажется, что у других всё идёт правильно, и не окажется ли твой ребёнок на обочине жизни. Мурка не может стать вождём, послом, менеджером высшего звена… она не сумеет бороться за место под солнцем. Она только с виду пофигистка, а в душе – текучая и нежная, совсем не приспособлена к соперничеству. Улыбнётся, сделает вид, что ей и так неплохо, – а ей будет плохо, я знаю… Как ее уберечь?

Когда мы шли по Невскому от Аничкова моста до Владимирского, Мурка сказала что-то ужасное, из-за чего мне стало очень больно, но я решила – подумаю об этом потом. Потом подкатило к горлу прямо сейчас. Мурка сказала, что она в себе очень не уверена. Не «не уверена» а «очень не уверена». Не уверена, что ее кто-нибудь полюбит по-настоящему, что она заслуживает любви. Господи, ну почему, почему? Я же так старалась! Я не отстранённая мать, я мать-подруга, я всегда твержу Мурке: «Ты невероятно хорошенькая, ты ужасно красивая», чтобы у нее не было комплексов. Иногда я даже уверяю Муру, что она хорошо учится. Мурка подозревает, что я не могу отличить пятёрки от двоек, но это мой способ развивать у Муры веру в себя. Так что я вроде бы не виновата. …Какое счастье, что Берта здесь. Когда Берта здесь, я больше не одна… в экзистенциальном смысле. Раньше я ей всё рассказывала, а теперь мне не обязательно рассказывать, мне важно постоять рядом. Можно рассказать все, что волнует, а можно просто молчать или говорить о ерунде.

Мне вдруг стало очень грустно, и заболела голова. Не могу больше смеяться… пять минут в прихожей и все, домой.

20:30–21:15. Пять минут в прихожей

– Из куртки твоей дочери выпала пустая бутылочка «Кампари», – трагическим голосом сообщила мама. – Она пила.

– Простите подростка Муру в период полового созревания, – быстро проговорила Мурка, не выдала меня, что мы вместе пили.

Почему, когда Мура провинится, она немедленно превращается в «твою дочь»? А если Мура станет горькой пьяницей, мама вообще откажется от внучки? Мурка поклялась, что не имеет ни малейшего представления, откуда у нее в кармане бутылочка, но точно знает: бутылочка откуда-то случайно упала прямо к ней в карман.

– Я подросток, у меня гормоны бушуют… Простите Муру в период полового созревания!

– Ой, ну ладно, гормоны… Ты всем надоела своей болтовней! – сказала мама.

– Ну уж всем, говори за себя, – возразила Мура.

– У вас с Мурой непростительное легкомыслие… у Муры в кармане бутылка, у тебя болит голова… Прими одновременно цитрамон и спазмалгон… цитрамон нужно разжевать, а ты наверняка сразу глотаешь…

Неужели мама совсем не чувствует, как мне плохо? Наверное, меня подменили в роддоме. …Ура, придумала! Мурка станет врачом, стоматологом! Ей нельзя быть там, где есть выбор и ее могут не выбрать. К примеру, актриса – только зазеваешься и придётся отойти в сторону, вокруг другие актрисы. Стоматолог – совсем другое дело: отойдёшь в сторону, а там другие зубы. В медицинский сдают химию, с химией у Муры не так плохо, как с физикой. В химии вообще всё очень просто: надо знать, что кислоты начинаются на Н, а спирты оканчиваются на группу ОН.

– Мам, пока…

– Нет, не пока, не пока! Ты была в Доме книги? Что купила? А мне дашь?

Мама с вожделением стала перебирать новые книги, поочерёдно прижимая к груди каждую.

– Дашь сразу две? Как ты думаешь, может быть, мне сначала читать эту, а потом ту? Или лучше сначала ту, а потом эту?…Послушай, а можешь дать мне сразу три… нет, четыре? – И вдруг, с видом человека, полностью отказавшегося от соблюдения приличий: – А можно я возьму все?

– Она даст, но зачем тебе сразу все? – удивилась Мурка. – Мне вот ни одной не нужно.

– В присутствии человека не говорят «она»… Как зачем мне сразу все? Одну читать, на вторую смотреть, третью гладить…

Генетика – сильная вещь. Я тоже хочу сразу все: одну читать, на вторую смотреть, третью гладить. Может быть, меня и не подменили в роддоме: мы с мамой читаем одни и те же книги. А вот нечитающую Мурку точно подменили. …Хотя, скорей всего, ее тоже не подменили. Мы все считаем, что наша Мура – лучшая Мура в мире, а она не уверена в себе. Неужели это память генов, семейный сценарий, травма поколений?.. Неужели эта неуверенность… от моей мамы-сироты? От той хорошенькой малышки Кларуси, которая здесь, в этой квартире на Владимирском, замерзала, голодала, боялась бомбёжек, и Берта шептала ей: «Ты должна быть сильной, Кларуся». От девочки, которой не давали ни любви, ни заботы, ни целых туфель зимой, ни попробовать суп… Она всего-то хотела попробовать суп, но ей не дали. А она так бесконечно много даёт нам с Муркой – любовь, котлеты, градусник, бесконечную любовь. …А может быть, Берта и не велела Кларусе быть сильной? Она была сильной за них обеих, а Кларусе оставалось быть собой, маленькой, уязвимой, слабой. Мы с Муркой получили это в наследство, но я так хорошо делаю вид, что сильная, что никто не догадывается, а Мурка даже и вида не делает… Но если подумать, обязательно ли быть сильным? Быть слабым тоже ничего, это экзистенциальная защита от краткости, мимолётности бытия.

– Мурка, врачом будешь? Скажи, на что кончаются спирты? А кислоты?

– Ну ты уж совсем… Спирты и кислоты кончаются одинаково, на «ы».

… – Мурочка, скажи как врач, – оживилась мама, – почему у всех разболелась голова? Магнитная буря?

– У вас кариес, кариес заразный, – ответила Мурка, и мы ушли.

По дороге домой, под влиянием лёгкого чувства вины, тяжёлого чувства вины, всех обострившихся чувств, спросила у Мурки, хорошая ли я мать. Боялась ответа, боялась, что кроме того, в чём я виновата, я еще в чём-то виновата.

Мурка сказала «нормальная».

– Подумай еще. За какие твои проблемы я отвечаю? Какие у тебя ко мне претензии? В чём ты меня винишь? – допытывалась я. – Не стесняйся, мать – это идеальный обвиняемый. …Ты бы хотела, чтобы у тебя была не мать-подруга, а какая-то другая? Другой тип матери?.. Один французский психоаналитик считает, что мать-подруга – это плохо, чем меньше дистанция в отношениях с матерью, тем сложнее от нее отделиться. Подростку гораздо проще избавиться от холодной отстранённой матери, чем от той, которая приносит эмоциональное удовлетворение… с которой можно посмеяться… ну, ты понимаешь. Может быть, тебе не подходит мать-подруга?

– Откуда я могу знать? Я не знаю. У меня же нет другой мамы, – удивилась Мурка.

Ура-ура, у нее нет другой мамы!

Я растрогалась и сказала Мурке: молодец, что врёшь, будто у тебя нет ко мне претензий!

Однако у меня самой есть претензия к себе как к матери и человеку: я часто спрашиваю Мурку, как она относится к чему-то важному (раннему сексу, поздним возвращениям домой и прочим спорным вещам). Мурка доверчиво рассказывает, и я тут же раздражённо говорю, что это идиотизм, и что ее двойки совершенно закономерны. Вот так: «Это идиотизм! Теперь я понимаю, что твои двойки совершенно закономерны!» Получается, словно я лукавлю, хитрю, стараюсь выведать у нее что-то, и тут же обвиняю. Это недостойное поведение, я больше так никогда не буду! …Но все же, возможно, буду.

Но если серьёзно, Мурка молодец, умница, человечище. Не поддерживает модный дискурс «дети обвиняют мам». Дети, которым всё не так, во всём. Большая дистанция между мамой и ребёнком плохо, маленькая дистанция плохо, холодная мать, горячая мать, мать средней температуры – всё не так. Эта вредная для человечества тенденция ведёт к тому, что образуется разрыв между поколениями, поколения мам и детей раскалываются, как льдина и уплывают друг от друга все дальше и дальше: на одной льдине дети, которым всё не так, на другой обвиняемые, мамы… Но у мам на отплывающей льдине есть чувства…Мама – это Другой. Другой – всегда непонимание, недосказанность, но главное – у Другого тоже есть чувства. Вот Берта говорит: «Я могу отдать жизнь за своих детей».

… – Я вспомнила, есть у меня одна претензия! Важная, чуть не забыла! Когда я тебе жалуюсь на кого-то, ты сразу же начинаешь объяснять, почему человек поступил именно так. А если у него были причины, значит, он не так уж виноват. Получается, у тебя всегда виновата я! А мне надо, чтобы ты всегда была на моей стороне.

– Ну ты Мурища! Давай хотя бы поймём, что Другой – это такой же огромный мир, как мы сами… или немного меньше.

И мы засмеялись.

Когда-то давным-давно Берта сказала, что все переживут плохие времена и будут счастливы. К Берте стоит прислушаться. Если прислушаться к Берте, то станет ясно: есть большая надежда на счастье.

Я хочу выразить благодарность… ох нет, это звучит слишком торжественно. Я хочу сказать спасибо всем нашим девочкам, в душе подросткам:

моей маме за то, что именно она моя мама, умная и деликатная, за дружбу, за то, что мы читали одни и те же книги;

Берте за дружбу длиною в целую жизнь и – за жизнь;

Соне, дочке Берты, моей прекрасной сестре, за то, что она есть у всех нас, за великодушие, за дружбу;

моей дочке Маше, «Мурке», за верную многолетнюю дружбу, за то, что так щедро дарит мне смех и веселье, с ее рождения мы с ней хохочем и хихикаем;

Марине, Сониной дочке, за нежность и близость и за то, что благодаря ей я пристально посмотрела в себя, ведь если сам в себя не посмотришь, так и ходишь, собой непознанный.

Также я хочу сказать спасибо моей подруге Маше Брауде за тонкое понимание и нежное участие. Написать книгу о своей семье трудно – так много сомнений, страхов: а могу ли я вот это рассказать? А это? Не слишком ли я откровенна? Не обижу ли я? Объективно ли оцениваю близких людей и события или это моя интерпретация? Не лучше ли, а может быть, а если… Не слишком ли часто повторяется слово «дружба»?.. Ну, вы поняли. Без дружбы никак.