… – Красивая у тебя фигурка, красивые ноги, – одобрительно сказала Нина Николаевна, словно выдала медаль.

Ляля благодарно посмотрела. Понять, что человек в жутких синих трусах, впервые пришедший на физкультуру, корчится от смущения, и поддержать похвалой – это очень благородно.

Учителей физкультуры было двое: Нина Николаевна и Евгений Михайлович, о нем Ляля ничего не могла сказать, кроме «старый». Лет сорока, лицо всегда немного опухшее, возможно, почки, а может быть, алкоголь.

Ну, конечно, на физкультуре что-то пошло не так… Всё пошло не так. Два раза в неделю Ляля из звезды, отличницы, смело смотрящей в лицо любым контрольным, превращалась в самое жалкое существо на свете. Каждый урок был будто выход Ляли на арену в качестве Карандаша… Клоун ведь почему смешон? Не может сделать то, что делают все, падает на ровном месте. Мартышон с независимым видом совершала попытку быть как все, но каждая попытка сопровождалась смехом.

Пробежать стометровку? Бегает она быстро… Бегает-то она быстро, но бежит не сразу. Как только крикнут лающим голосом «на старт!», впадает в ступор. Пока выйдет из ступора, осмотрится, все уже на финише, а Ляля одна на старте.

Прыгнуть через козла? Разбежаться, подбежать, опереться о козла руками и перелететь? Разбежаться-то она может, но затем – испугаться козла, затормозить в полуметре от него, замереть, опустив голову. За козла отвечал Евгений Михайлович. Вставал за козлом и поджидал Лялю, расставив руки, словно ловил кур. Но Ляля не кура!..

Забраться наверх по канату? Ухватиться руками, подтянуться и ползти… Получалось ухватиться и замереть с притворно рассеянным видом. Это была научная загадка: Мартышон худенькая, как стрекоза, почему стрекозиная попа тянет ее к земле?

Но хуже всего командные игры – волейбол и баскетбол. Ляля стояла неподвижно, неловко улыбаясь всем, вокруг нее всё двигалось, бежало, перехватывало мяч, но как ей понять, куда бежать за мячом? Лучше стоять и делать вид, что в команде есть и такой игрок – стоит, всем улыбается.

Ляля страдала.

Особенную сложность составляло… всё. Особенную сложность составляло всё, но Лялины прыжки в высоту вызывали у всех просто истерический хохот. Нина Николаевна объяснила: сделать ногами движение – раз-раз, будто ножницами, махнуть… ну вот так «раз-раз», что тут сложного? Ляля кивала – «поняла», подбегала к планке, останавливалась, на месте совершала нелепое движение, будто перебирала ногами в танце, и… и всё. Пробовали десятки раз: опускали планку всё ниже и ниже, Ляля подбегала, останавливалась и… проклятые ножницы каждый раз превращались в нелепое танцевальное па.

Евгений Михайлович опустил один конец планки на скамейку, другой на пол… Нет! Ляля замерла перед планкой, не смогла переступить. Евгений Михайлович положил всю планку, – смотри, планка лежит на полу, просто сделай ножницы… Ляля не взяла и эту высоту. Ноги будто сказали: «Ножницы? Ни за что!» Зал хохотал и аплодировал. Ляля всем улыбнулась. Такой улыбкой, которую знает каждый: будто смеёшься вместе со всеми, но на самом деле плачешь. Если подумать, ножницы не то, что может пригодиться ей в жизни, но попробуй быть весь урок на арене, если ты не клоун.

Евгений Михайлович перевёл ее конфуз в научную плоскость: дело не в том, что она не может прыгнуть, а в том, что боится планки. Пожалел Лялю и назначил ей дополнительный урок в восемь утра: она придёт в восемь утра, и он научит ее не бояться планки.

Полусонная Ляля приплелась к восьми утра, переоделась в раздевалке, поёживаясь от утреннего неуюта, вошла в спортзал. На этот раз начали с планки, одним концом положенной на пол. Ноги привычно заплетались, но в зале кроме Евгения Михайловича не было ни одного человека, Ляля не смущалась, не боялась насмешек, – и, конечно, у нее получилось. Получились эти чёртовы ножницы! Ляля прыгала, Евгений Михайлович показывал ей большой палец, – молодец! – поднимал и поднимал планку. Ляля счастливо прыгала – и допрыгалась до нормы ГТО.

– Ты у меня на Олимпийских играх будешь выступать, – пошутил Евгений Михайлович и приобнял ее за плечи. – Ты молодец, умница.

Ляля старательно улыбнулась, ей было неловко от его доброты. Пожалел ее, пришёл к восьми утра, возился с ней, научил прыгать… она ничем такого участия не заслужила. Ей хотелось отстраниться от него, он был слишком близко, его живот упирался в нее, но отстраниться нельзя, нельзя, чтобы он заметил ее движение прочь, ведь он был так заботлив. До нее никогда никто не дотрагивался, ни мама, ни папа, в их семье не приняты были прикосновения, Ляля не помнила себя сидящей на коленях у мамы или папы. Но, очевидно, Евгений Михайлович, как многие люди, выражает свою приязнь объятиями.

Мартышон не поняла, сколько времени он стоял рядом – секунду, минуту, час, – просто вдруг ощутила на себе его руки. Евгений Михайлович делал что-то невообразимое, невозможное… положил руки ей на грудь и стал мять, ритмично и деловито, будто месил тесто. Руки учителя на ее груди – зачем? Ее грудь была дуновением, вздохом. То, что происходило, было отвратительно, как всё физиологическое, к примеру, зайти в уличный туалет или ступить в оставленную собакой кучу и потом, морщась, отмывать ботинок. Мартышон замерла, боясь дышать. «Он же учит-тель, если он это д-делает, значит м-можно», – заикаясь, думала Мартышон. Да, так бывает, что думаешь, заикаясь.

Сколько Мартышон, послушная, благодарная за дополнительный урок, простояла бы безмолвным оловянным солдатиком? Оттолкнуть, закричать «Вы за это ответите!» или что-то грубое, например: «Старая сволочь!»? Но она и слов таких не знала. Как не знала, что есть такая стратегия – защищать себя, ведь на нее никогда не нападали. Сколько времени потребовалось бы ей, чтобы совершить переход от растерянного «это же учитель» к тому, чтобы закричать на весь мир, броситься к отцу, к директору?.. Вероятно, целая жизнь.

Но тут раздался крик.

Нина Николаевна кричала: «Как не стыдно!» …Ох, как кричала.

– Как не стыдно! Как не СТЫДНО! КАК не стыдно! Как НЕ стыдно! Ты говорил, что ты меня любишь! – кричала Нина Николаевна. – Она красивая, но ты же говорил!.. А сам ее лапаешь! Я что, по-твоему, хуже ее?!

Трудно поверить, но «Как не стыдно!» не означало «Что ты делаешь, ты же учитель!» или «Это совращение малолетних, подсудное дело!». Это была сцена ревности. Нина Николаевна, Иркина мама, обвиняла своего любовника в измене.

Мартышон – шок, растерянность, непонимание ничего, – застыла на месте, как в игре «морская фигура, замри», ждала, когда скажут «отомри». Влюблённые выясняли отношения. Евгений Михайлович виновато бормотал: «Да нет, ты чего, я же тебя, только тебя… Ну ты что, совсем потеряла голову, она же ребёнок, она мне никто». Наконец Нина Николаевна перевела взгляд с отёчного лица возлюбленного на «она же ребёнок, она мне никто».

– А ты?! Пристаёшь к учителю? Думаешь, если красивая, так тебе всё можно?! Приставать к чужому мужику? Ты у меня сейчас к директору пойдёшь! Тебя выгонят из школы! С позором! А еще профессорская дочка!

Вошедшая в раж Нина Николаевна не почувствовала вопиющую нелогичность в своих словах: Ляля либо взрослая, пристаёт к чужому мужику, либо ребёнок, которого выгонят из школы.

– Я… – выдохнула Ляля, с дикой скоростью переставшая быть папиным Мартышоном, защищённым от всех невзгод.

– Ты. Именно, что ты. Значит, так. Если ты – кому-то – хоть слово!.. Имей в виду, тебе никто не поверит. Ты сама к нему приставала, я свидетельница.

Ляля кивнула – да-да, я никому не скажу!.. И уже из последних сил добавила: «Простите… я больше не буду».

– Ну что ты ее запугиваешь, она никому не скажет, она хорошая девочка, – успокаивающе произнёс Евгений Михайлович.

– Ах так?! Она хорошая, а я, значит, плохая! – В голосе Нины Николаевны прозвучала угроза, и Ляля, забыв о вежливости, без разрешения выбежала из зала.

Переоделась в раздевалке, пошла на урок: контрольная по алгебре, опаздывать нельзя.

…Что чувствует жертва абьюза? После того, как решит все задачи на контрольной по алгебре? Нам кажется, что мы сразу же обдумываем, каков смысл того, что с нами случилось, переживаем, что-то чувствуем и даём название нашим чувствам. Мартышон не чувствовала ничего, была пуста, как пустой спичечный коробок. Суть произошедшего не вместилась в ее сознание, ведь, несмотря на бурное «женское» общение с Иркой и ее мамой, она всё еще не была взрослой, делала секретики (фольга, лепесток, стёклышко) в цветочных горшках на балконе и шепталась с розовым плюшевым медведем. Ее не мучило ни предательство Иркиной мамы, ни то, что учитель ее трогал, она не чувствовала себя оскорблённой, униженной, она просто со всех ног бросилась домой после уроков – скорей-скорей в книжную кладовку. Ей нужно было почитать, поводить глазами по строчкам, буквы-строчки были нужны ей, как валерьянка. А об этом она подумает потом.

«Лолиту» Ляля нашла в наволочке. Книжная жизнь бывает очень усмешлива, подыгрывает, подсовывает нужное, утешает, объясняет… или, напротив, вводит в полное замешательство.

…Откуда же в Ленинграде в Лялиных жадных до книг лапках в те, как говорил Набоков, «тяжкие неандертальские времена» этот серо-зелёный том – на обложке «Лолита», «перевёл с английского автор», внизу строчка Рhaedra publishers, New York. Не из районной же библиотеки, куда Лялю за необузданную начитанность пускали бесконтрольно шарить по полкам!..

Дома книги были по всем комнатам, в книжных шкафах, в платяном шкафу, в буфете, в кладовке… и было выражение «Что ты слоняешься по шкафам? Выбери уже что-нибудь». Прибежав домой, Ляля бесцельно слонялась по шкафам, пометавшись глазами по полкам, ничего не выбрала… забрела в кладовку, встала на табуретку, потащила что-то с верхней полки, – и оттуда на нее свалилась наволочка. А в наволочке книги: «Лолита» и «Доктор Живаго».

Хм, насторожилась Ляля, книги от нее прячут, совсем с ума сошли?! Ляля, конечно, не знала, что «Лолита» и «Доктор Живаго» боролись за Нобелевскую премию и победил «Доктор Живаго». Ну, а у Ляли победила «Лолита»: «Доктор Живаго» – машинописная копия, а «Лолита» – настоящая книга, к тому же Ляля больше любила книги с женскими названиями. «Госпожа Бовари» поначалу привлекала ее больше, чем «Красное и чёрное», хотя при чтении оказалось наоборот. Ляля не знала, что книги могут быть «запрещёнными», но даже при самых демократичных родителях ребёнок всегда немного зверёк, скрывающийся от взрослых опасных зверей, всегда немного «от хитрой лисицы под елью и сосной прячется заяц». Интуиция подсказала ей – лучше прочитать эту книгу прямо здесь, стоя на табуретке в полутьме кладовки.

Набоков, безусловно, не одобрил бы. Не позволил бы Ляле читать «Лолиту» на табуретке в кладовке, выхватил бы серо-зелёный том из Лялиных рук, спихнул бы Лялю с табуретки, выгнал из кладовки. Его собственному сыну не позволялось в двенадцать лет читать «Приключения Тома Сойера», так как эта книга, по его мнению, вызывает интерес к девочкам. Любопытно, что сказал бы Набоков, если бы узнал, что интерес Тома Сойера к Бекки взволновал Лялю значительно больше, чем интерес Гумберта к Лолите? «Приключения Тома Сойера» были про нее: ее одноклассник, желая проявить свою симпатию, обстрелял ее жёваной промокашкой. А вот «Лолита» была не про нее.

Ляля стояла на табуретке в кладовке, помахивая поочерёдно то одной, то другой затёкшей ногой, бегая глазами по строчкам. И так зачиталась, что от маминого нежданного «Мартышон!» чуть не свалилась с табуретки.

Клара смутилась, застав Лялю с «Лолитой», но говорить «тебе это рано» было не принято, а сказать «как не стыдно лазать по наволочкам!» – смешно. Она сказала лишь: «Не читай в кладовке, испортишь глаза». Ляля поняла: мама не хочет говорить с ней о таком. Ляля и сама не хотела говорить с мамой о таком. О неприличном.

Из неприличного она отметила: бывают особенные девочки, нимфетки. Ляля придирчиво разглядела себя в мамином зеркале – она нимфетка? Еще недавно в зеркале отражался сутуловатый очкарик в спущенных колготках характерного ленинградского бледно-голубого цвета (очки, гланды, не сутулься, опять косолапишь)… Неужели она нимфетка, как Лолита? А Ирка нимфетка? …Объективно ни Ирка, ни Ляля не были нимфетками. Нимфетка – вся обещание, Ирка вся была очевидность, ладненькая симпатичная очевидность, а Ляля – недавний бледнолицый очкарик, не уверенный в своём взрослении. В зеркале таинственно мерцали глаза… и вздох, у которого не было слова, гордость и красота, устремившаяся из стрекозиного тела вперёд и вверх…

Дочитать «Лолиту» не удалось. На следующий день Ляля полезла за наволочкой, а наволочка пуста. Ляля постеснялась показать маме свой интерес к неприличному, спросила только, чем закончится книга. Мама сухо сказала: «Лолита умрёт» и перевела разговор на другое. Дала понять, что о таком не говорят.

Однако мамино смущение было напрасно. Ляля восприняла «Лолиту» как детектив: Гумберт всё время скрывался, убегал. Это, по Лялиному мнению, была суть истории, а всё остальное непостижимым образом прошло мимо ее сознания. Она так и не поняла, зачем Гумберту была нужна Лолита. Торопливо читала?.. Другого объяснения нет. Разве что книги сами знают, когда о чем рассказать, хранят человека от горького ненужного знания.

Ляля легально читала «Графа Монте-Кристо», вот это была всем книгам книга! У Дюма для Ляли неожиданно нашлось утешение. Предательство близких, оказывается, встречается. Как Иркина мама могла так ее предать, они же дружили… смеялись. Оказывается, не только Лялю, но и Эдмона Дантеса предали те, кому он доверял, кого любил. Вот эта Лялина беспомощность против лжи, навета, невозможность оправдаться, недоумение… оказывается, это не в первый раз случается?

Эдмон Дантес с блеском отомстил лгунам-предателям за себя и за Лялю… Ну, хоть кто-то отомстил. В отличие от Эдмона Дантеса, Ляля не мечтала о мести. Откуда-то у Ляли была такая стратегия – терпеть, молчать, бояться. Домашняя заготовка, от мамы? Но Клара блокадный ребёнок, сирота, падчерица, а Ляля, вокруг которой были дочиста выполоты все сорняки, она-то почему оказалась такой беззащитной при первом же столкновении с чужими?..

А «Лолита» уже почти стёрлась из памяти, это были буквы, буквы…

Но все-таки не совсем буквы. Унизительный липкий страх прополз в нее, постепенно заполонил ее всю: Евгений Михайлович относится к ней, как Гумберт к Лолите, хочет ее украсть, спрятать и… и потом она, как Лолита, умрёт. В школе быть не опасно, а после школы нужно быстро бежать домой, оглядываясь по сторонам. Убедиться, что входишь в подъезд одна, что тебя не выследили. Какая же нелепая смесь взрослых книг и плюшевых медведей была в голове у Мартышона! Она так зорко различает все тонкости узора, но в целом видит совершенно другую картину. Боится. Бежит домой, оглядываясь, чтобы ее не выследили, не украли, чтобы не умереть.

И что же до смерти напуганная Ляля, Мартышон, избалованная любовью и принятием, неужели она так одинока? Сказала ли она хоть слово папе? Маме? Они сделали все, что в человеческих силах, чтобы ребёнок им доверял. Были уверены, что Мартышон рассказывает всё. А у нее вместо родителей книжный шкаф?

Признаться папе, что она, такая умная, и так страшно влипла? Ну нет! «Умру, а не скажу!» – думала Мартышон. Есть путь, который она должна пройти одна, без папы. Они с папой любят друг друга, друг другу интересны, друг друга уважают и гордятся… Разве можно показать любимому человеку, который тебя уважает, совсем другого себя, предстать перед ним жалким и уязвлённым? Папа бы сам – никогда ни за что! И Ляля – ни за что. Это же стыдно! Стыд за то, что тебя обижают, очень сильный. …Да и потом, разве повернётся язык произнести: «Папа, он положил мне руки на грудь и…»? Папину любовь не потеряешь… наверное, не потеряешь, но что ей папина любовь без уважения? Спасибо, не надо.

Может быть, маме? «Умру, а не скажу!» – думала Мартышон. Что бы из этого вышло, кроме огромной боли? Мама совсем беззащитна перед ее горестями. Причинить такую боль человеку, который от нее зависит?! У мамы западают губы, если у Мартышона 36,9. В глазах плещется ужас, если у Мартышона насморк. Насморк не скроешь, но все, что можно скрыть, нужно скрыть. Для мамы Мартышон давно себя нарисовала: не бойся за меня, мама, я сильная. Для мамы у нее должно быть всё хорошо, всегда. Так Мартышон понимала свой долг: лучше умереть, чем показать маме, как ей больно. Если не скажешь маме, можно в любой момент решить, что этого не было. А если скажешь, в маминых глазах навсегда останется отпечаток твоей боли. Подросток – одинокий путник, мучается один, без мамы.

Ляля подумывала о том, чтобы носить с собой градусник. Если надышаться ртутью, умрёшь. Умереть лучше, чем быть в плену. Если Евгений Михайлович украдёт ее, она – раз, и разобьёт градусник. Вот какая догадливая девочка! Прекрасное же решение: иметь при себе градусник в пластмассовом футляре, если украдут, разбить градусник и начать глубоко дышать. Чтобы надышаться ртутью. …Может быть, иногда бывает вредно много читать, становишься единственным автором своего мира, сам нарисовал козу рогатую и сам боишься. Лялино распалённое чтением воображение превратило робкого добродушного пакостника Евгения Михайловича в страшного Гумберта. Многие чтения – многие печали.

А что же с Иркой? Ирка, Ирка… Ирка. Волнующую дружбу с Иркой как отрезало, как Ирка ни разу не взглянула, не подошла, так и Ляля. Ирка знала о той истории, но что, что она думала?! Что Ляля виновата, Ляля сама?.. Ляля старалась об этом не думать, не гадать. Если Ирка считает ее виноватой и может рассказать… лучше уж съесть градусник.

В мартышонских любимых романах история героя укладывалась в схему завязка-кульминация-развязка, а Лялина личная жизнь была калейдоскопом, где горести не сменялись радостями, а были вплетены друг в друга. Стыдно сказать, но во всем этом клубке испытанного в тот день ужаса и унижения вилась одна лукавая зеленоглазая змейка – Нина Николаевна сказала, что Ляля красивая. Сказала в раздражении, а не желая сделать комплимент. Значит, и правда, ура-ура, красивая?

Теперь Ляля обладала новым важнейшим знанием, которое нужно было осознать. Это было как будто перекатываешь в руке гладкий камушек, руку держишь в кармане, никто не знает, что у тебя там… А там камушек!.. Красивые и обычные – это существа разной породы, как пантера и поросёнок. Иногда в Ляле клубился восторг – точно красивая! – иногда сомнения – мама всегда говорила: «Никого не слушай, ты не красивая, ты обычная».

Ляля знала, что она красивая, одновременно знала, что обычная (мама же говорила), верила то маме, то Нине Николаевне, от торжествующего бурления переходила к лицемерному «нет, все-таки обычная» и тут же впадала в отчаяние – если уже мысленно побыла пантерой, разве понравится быть поросёнком? …Так случилось, что вскоре она получила подтверждение тому, что все-таки пантера… С поросятами не случается то, что случилось с Лялей!

Приближался особенный праздник, Восьмое марта. В этом празднике, единственном из всех, проявлялись чувства. Было принято дарить подарки, все мальчики организованно дарили открытки с мимозой всем девочкам, но оставалось и пространство для личных предпочтений: например, сунуть девочке в портфель открытку «С Днём Восьмого марта!» означало – к этой девочке чувства. Все прошлые годы Ляля получала общую открытку от небольшой компании мальчиков, с которыми она дружила больше, чем с остальными, иногда несколько мальчиков совали ей свои личные открытки-чувства в портфель, и несколько раз она находила в портфеле анонимные шоколадные подарки, шоколадку «Алёнка», конфету «Гулливер» или «Белочка», всегда чуть подтаявшие, словно перед тем, как сунуть в портфель, их долго и жадно сжимали в кулаке. В этот раз она ждала другого. Чего именно, сама не знала – принца, алых парусов?.. Другого.

Седьмого марта, накануне праздника, Мартышону нежданно-негаданно был вручён подарок. Кукла, большая пластмассовая кукла с неловкими ногами и руками, в белых башмаках, одетая в матроску, на этикетке надпись «Катя в матроске». Катя в матроске была преподнесена на последней перемене со словами «это тебе от всех мальчиков в классе». На глазах у всех. Мартышон сначала не поняла, что только ей, ей одной подарили подарок, больше никому! Только ей, ей одной, от всех мальчиков! Катя в матроске! Она не верила своим глазам, ушам, ничему!

Мартышон счастливо замерла с Катей в руках, будто Мисс мира на пьедестале. Улыбаться старалась скромно, но как скроешь щенячий восторг, счастье несказанное, если сердце выскакивает из груди. Ведь если подумать! Все мальчики класса собрались и обсудили, кому подарить подарок на Восьмое марта. У них был один кандидат, единственный! Все не просто выбрали ее, а смогли организоваться, собрали деньги, пошли в игрушечный магазин, выбрали Катю в матроске, заплатили, спрятали до вручения, вручили! Это растянутое во времени действие, потребовавшее групповых усилий, увеличивало значение Кати в матроске до размеров мирового признания. Мартышон так это и поняла – она получила признание всех мужчин мира.

После уроков Мисс мира – пластмассовая Катина голова торчит из портфеля – счастливым вихрем неслась домой, к маме. Представляла, какую гордость за нее испытает мама, услышав: «Что это?.. Да так, ерунда, подарок от всех мальчиков класса, вот идиоты… не знаю, почему все подарили мне… только мне». Рассказывать маме о своих победах всегда было легко и приятно. Рассказывая, следовало сохранять лицо, говорить устало и небрежно, не выдавая восторга, всем своим видом показывая «что тут такого…». Якобы так и должно быть, якобы она не придаёт значения. Надо сказать, что Лялина самооценка взлетела до небес. Ведь, что ни говори, а это был ее величайший триумф! Только ей, ей одной… и так далее.

Обидно! Мама не выразила восторга. В ее глазах мелькнуло совершенно неуместное, при таком-то триумфе, беспокойство. О чем она беспокоилась? Не вырастет ли Ляля слишком уверенной в себе… Это может привести к разочарованиям – высоко заберёшься, больней падать… Не надеется ли, что всего можно добиться красотой, а не трудом… Не слишком ли нравится мальчикам – это плохо… И как уберечь, убедить, что хорошие отметки – лучшие друзья девушки.

Как часто бывает, величайший Лялин триумф обернулся величайшим же поражением.

Нина Николаевна – Нина Николаевна для Ляли больше никогда не Иркина мама – устроила собрание. Тема, не придерёшься, безупречная: «Коллективизм и отношения в нашем коллективе». Предлагалось обсудить вопрос: почему мальчики, вместо того чтобы поздравить всех, предпочли одну девочку… одну, далеко не самую достойную девочку. Одну, не самую достойную, не очень-то достойную, недостойную… Во взрослой борьбе, которую Нина Николаевна повела против Мартышона, Катя в матроске оказалась отличным оружием. Всем мальчишеским коллективом выбрать Лялю? На глазах изумлённых девочек? В неуместном подарке таилось много возможностей.

Что может сделать взрослый человек, школьная физкультурница, – не вполне правильная речь, она говорила такими короткими фразами, будто не умела длинными, спортивное упорство, следование по прямым маршрутам – в борьбе против девочки? Впрямую о Ляле ничего плохого сказано не было, ее не назвали жадиной и гадиной, не предложили разделить куклу между всеми девочками. Если бы речь шла о девчоночьих интригах, можно было бы сказать, что она «подговаривает девочек с ней не дружить». Но взрослый человек не «подговаривает». Взрослый человек, облечённый властью и влиянием, может сделать многое. Одной фразой, выражением лица, насмешливым: «Ну что, любимица мальчиков?» Подчёркнуто дружеским: «Девочки, как вы объясните, что среди вас, таких симпатичных, выбрали именно ее?» Или многозначительным: «Не понимаю я этого, когда в классе столько хороших девочек». Лицемерным: «Интересно, что она такого сделала, чтобы мальчики дарили ей подарки?» И оскорбительным: «Уж не знаю, что она себе позволяет… но мальчики просто так не выбирают». Мартышон в полуобморочном ужасе понимала: Нина Николаевна намекает на то, что мальчики делали с ней то же, что и учитель… Что же ей, утопиться, чтобы доказать, что ни в чем не виновата?!

После собрания с Лялей никто не разговаривал.

Все поняли, что Ляле объявлена война, а Ляля поняла: война заранее проиграна. Нина Николаевна крепко держала на крючке – «я всё про тебя расскажу!». Никакого значения не имело, что «рассказать» должна была бы не она, а Ляля. Слова «абьюз» не было в Лялином словаре, но, как любая жертва абьюза, она понимала: ей никто не поверит, скажут, что она всё придумала, оклеветала учителя, – и это в лучшем случае. В худшем – она испорченная, сама виновата. Ни объяснить, ни вырваться, ни защититься… остаётся только бессильно пищать.

Нина Николаевна мстила изо всех сил, как мстят недобрые недалёкие люди, когда ими владеет ревность. Завела близкие отношения с группкой девочек, в ее с ними разговорах звучали слова по физкультурному простодушные: она «задаётся», «воображает». Простое побеждает сложное. Девочки с Лялей раздружились. Ляля осталась одна. Перестала быть звездой, больше не купалась в доброжелательности, улыбках, смехе. Вот тебе и звезда, упала с вершины на самое дно, миновав промежуточные стадии, стала самой отверженной из всех. Вот же дурочка – думала, что все ее любят… Почему никто Лялю не защитил, неужели все девочки были недобрыми? Девочки были разные, и добрые, и не очень, обычные девочки. Нина Николаевна, капитан корабля, предложила худшее, туда корабль и поплыл.

Что подвигло ее развести во вверенном ее руководству пятом «Б» шекспировские страсти? Как взрослая женщина всерьёз увидела в насилии любовную сцену, всерьёз ревновала к девочке, которая даже не была еще подростком? Нина Николаевна трясла Лялю, как грушу, травила, как настоящую соперницу: «Что ты стоишь как столб, думаешь, все тобой любуются?» Ляля опускала голову – она урод, незаслуженно захватившая лавры первой красавицы. Можно было бы пожалеть Нину Николаевну за то, что у нее помутился разум. Но ведь она осознанно довела Мартышона до предсмертной записки. Почти предсмертной.

Ляля написала записку: «Не хочу жизнь, предназначенную для высшего, тратить на низшее», спрятала за обложкой дневника. Низшее – это страдать из-за травли. Эдмон Дантес провёл в одиночестве много лет, и ничего… Сильному человеку следует гордо переносить одиночество. Но… с ней никто не разговаривал! Никто не подходил! Она была одна. Незаметно оглядывалась, стараясь поймать хоть чей-то взгляд, не поймав, делала вид, что ей это безразлично. Особенно тяжело давались унизительные большие перемены, когда она стояла у стены одна, притворяясь серой стеной. Девочки, прежде соперничавшие за ее внимание, проходили мимо нее молча. Бывшее окружение, девочки, смеявшиеся каждой ее шутке, отводили глаза, боялись, что на них упадёт тень ее отверженности и они тоже станут отверженными. Те, кто теперь дружил с Иркой, напротив, ловили ее взгляд и начинали шушукаться. Как же это было больно!.. Мартышон, бывшая звезда, не знала, что положение звезды хоть и привилегированное, но непрочное, группа не зависит от звезды, а вот звезда болезненно зависит от своих почитателей… В соблазне быть любимой есть лукавство, яростное желание любви – это зависимость от тех, от кого ждёшь любви, зависимость – это боль. Откуда ей знать? …Если подумать, Эдмон Дантес не испытывал таких мучений! Одно дело – быть узником в подземелье, и совсем другое – когда тобой пренебрегают на виду у всех.

«Не хочу жизнь, предназначенную для высшего, тратить на низшее». Переживать из-за взрослой подлости и пренебрежения девочек, когда можно еще столько всего прочитать… Нет!

Нет, но да, да, да! Девчоночьи стайки всё так же порхали то тут, то там, переглядывались, перешёптывались, взрывались смехом. Самое страшное, что без тебя всё идёт точно так же.