Что происходит в душе ребёнка, который – вдруг – без мамы? Что остаётся в душе ребёнка, если на его глазах военный кораблик взрывается огнём? Понимание, что он бесконечно уязвим, мир полон неотвратимых опасностей, в любую минуту может случиться страшное? А ребёнок, который живёт с мачехой, чувствует ли он, что мир к нему в высшей степени равнодушен?.. Как это – жить с мачехой?

Дороги военные ведут сложно, девочки, вывезенные из осаждённого города в Среднюю Азию, летом 1944 года оказались в Одессе. Как попали в Одессу, почему? Одессу освободили в апреле 1944 года, там были родственники. Очевидно, отец имел с Бертой связь, очевидно, уже можно было из Средней Азии перебраться в Одессу.

В Одессе девочки жили у сестры отца. Рада ли она была племянницам? С братом они давно уже жили в разных городах, у нее были собственные дети, дочки брата для нее – чужие дети, родственный долг, вынужденная обязанность. В лучшем случае она думала: хорошая работящая скромная девочка и незаметный ребёнок, но лучше бы обе были не здесь. Жизнь трудная, девочки занимают место – за столом, в комнате, в жизни. И если Берте шестнадцать, она уже самостоятельная человеческая единица, то Клара – подумать только, прошло три года, целая война, а она всё еще оставалась маленьким ребёнком без мамы, о котором Берте нужно было всё так же заботиться – стирать, кормить, разговаривать, играть…

Были ли новые обстоятельства – жизнь в семье тётки – более душевно комфортными для маленькой Клары? В Средней Азии было страшно: на кровать, где они спали с Бертой, с потолка падали змеи, – змеи! Они были в плохих, трудных обстоятельствах, они были одни, но… они с Бертой были одно целое – одни, но только вдвоём. Клара крепко-накрепко прилепилась к Берте, она была желанна, и мир, пусть и полный змей, естественным для ребёнка образом вертелся вокруг нее – ее накормить, ей почитать.

Теперь Клара была нежеланна. Жила в чужой семье, знала, что она не обязательна, без нее можно обойтись. Даже ребёнок, растущий в любви, купающийся в любви, с чужими часто испытывает страх и неловкость. А Клара была застенчива, как все сироты мира. Она стала тихой… впрочем, она и раньше была тихой, она стала еще тише. Говорила еле слышно, старалась быть незаметной, занимать мало места. К ней обращались как ко взрослой, «Клара», одна лишь Берта называла ее Кларусей. Когда становилось совсем грустно, Кларуся призывала на помощь Кота. В эвакуации кто-то сказал Берте: «У тебя самой-то сил кот наплакал, а тут еще сестричка… но ты всё выдержишь, ты же ленинградка». Кларуся тоже ленинградка, ленинградкам можно попросить: «Кот, наплачь мне побольше сил» – и Кот наплачет.

Летом Кларусе исполнилось семь. Первого сентября она пошла в школу. Как это было? Шла-шла по улице и пришла. Она была одна. Берта думала о ней на работе на другом конце Одессы, мама уже три года как следила за своими девочками с небес. Ни записи, ни документов, ни гладиолусов, ни взволнованных родительских глаз, никто не выпустил из объятий маленькую смущённую девочку, слегка подтолкнув и прошептав: «Ну, теперь иди». Кларуся просто пришла в школу. Трусливо постояв за дверью, все-таки вошла в класс, шёпотом сказала в пространство «здрасьте», села за парту – за самую дальнюю, на самое дальнее свободное место.

Учительница называла фамилию из списка (был список учеников, других детей родители записали заранее), ребёнок вставал, учительница смотрела на него и говорила «садись». Клара ждала, что и ее назовут, как всех остальных, но ее не назвали!.. Чем меньше оставалось детей, тем с большим ужасом она думала: «А я?.. Почему меня не вызывают?.. Когда вызовут?..» И вот уже остались несколько детей – трое, двое, один мальчик. Клара надеялась, думала: «После этого мальчика уже буду я?.. Нет, опять не я… Никого не осталось. Сейчас мне скажут „уходи“…» Все ее силы ушли на то, чтобы не заплакать, не выскочить из класса.

– Девочка, а ты что тут делаешь? Встань.

Дети любят быть «как все», хотят быть «как все», а если тебя вдруг выделят из общего ряда, это всегда плохо, всегда растерянность, смущение, паника. Всех назвали, а меня нет, меня одну подняли перед всем классом – меня не берут в школу?.. Сейчас меня накажут, выгонят… Но почему, за что меня накажут?.. Я ничего не сделала… или сделала? Я что, не такая, как все?

Но Кларуся и была не такая, как все. Конечно, среди детей не она одна была сиротой, у всех воевали отцы. Но дети были у себя дома. У них были мамы, бабушки, друзья во дворе, дети жили в своём мире. В классе был только один ленинградский ребёнок – блокада, нет мамы, тёмная холодная комната на Владимирском, взорванный на глазах военный корабль, нет дома, падающие с потолка змеи, чужая тётка в Одессе.

– Как твоя фамилия?

– Витгенштейн, – сказала Кларуся. Тихо сказала, ведь громко говорить нельзя.

– Как-как?.. Что ты там шепчешь себе под нос!

– Витгенштейн Клара, – прошелестела Кларуся.

– Смотри на меня, а не в пол! Какой еще Вит…

Как человеку ответить на вопрос «Какой еще Вит?» Клара своей фамилией не гордилась, не знала, что фамилия Витгенштейн – знаменитая, она лишь слышала, как взрослые говорят: «Немецко-еврейская фамилия, сейчас, во время войны, обе хуже».

– Витгенштейн Клара.

– Говори громко! Громко и чётко!

«Я ленинградка», – напомнила себе Кларуся, и Кот наплакал ей капельку сил.

– Вит-генштейн… – выдохнула Кларуся.

– О господи, что?! Повтори!

– Машкова, – громко сказала Кларуся.

– Так бы сразу и сказала. Можешь ведь, когда захочешь, – кивнула учительница.

Кот наплакал сил, и Кларуся нашла выход в безвыходной ситуации: назвала фамилию своей тётки. В журнал записали: «Машкова Клара».

Теперь Кларуся откликалась на «Машкова, к доске», «Машкова, ты что, не слышишь?», «Машкова, садись»… В те времена тяжело пережитые моменты, сопровождающиеся длительным стрессом, не называли психологической травмой, а у Кларуси была именно что травма, как будто у нее перелом и приходится скакать на одной ноге. Весь учебный год она жила в страхе. Мучилась, считала, что совершила страшное преступление, боялась, что всё откроется. Признаться тётке было невозможно. Кларуся полностью осознавала, что она преступница. Когда всё раскроется, ее посадят в тюрьму. Учебный год для одинокого семилетнего человека – это много. Этот мучительный год следовал за мучительными годами блокады и эвакуации, выходит, что больше половины своей семилетней жизни Кларуся боялась и страдала?..

Почему она не призналась Берте, под рукой которой три года спала? Но это же каждому ребёнку понятно! Потому что Берта ее не выдаст, не захочет, чтобы Клару посадили в тюрьму. И, когда всё откроется, в тюрьму посадят обеих, одну за совершенное страшное преступление, а другую за то, что скрыла… Молчать, не рассказать единственному на свете близкому человеку, чтобы он не стал соучастником, – вот такой взрослый ответственный выбор сделала Кларуся.

В конце весны тётка заглянула в школу узнать, как учится Клара. Ее ждал сюрприз: Клары Витгенштейн в списке учащихся первого класса не было. Тётка решила, что Клара – надо же, какая, с виду тихая, но в тихом омуте черти водятся, – весь год обманывала, не ходила в школу, уходила неизвестно куда. Связалась с преступниками, вступила в банду?..

Но прежде, чем бежать домой, выпороть преступницу и запереть в чулане, ошеломлённая тётка проглядела весь список учеников первого класса, вглядываясь в чужие фамилии, как будто за ними могла прятаться исчезнувшая племянница… и наткнулась на некую «Клару Машкову». Кларусе повезло: учительница не захотела тащить онемевшую от ужаса преступницу на суд к директору, чтобы там ругать и стыдить. Учительница ее полюбила, – такая тихая, послушная, красивая девочка, к тому же в журнале напротив «Машкова» стояли одни пятёрки, за весь год не было ни одной четвёрки, только пятёрки. Она зачеркнула Машкову, сверху написала Витгенштейн, улыбнулась и продолжала улыбаться по дороге домой. Но это на самом деле не так важно, – важно, что ребёнок весь учебный год прожил в паническом ужасе.

Закончилась война, девочки победили. Кларуся сказала: «Гитлер хотел, чтобы мы умерли, а мы живы. Мы победили Гитлера».

Гитлер хотел, чтобы Берта и Кларуся погибли под бомбами или умерли от голода, но девочки возвращаются с победой домой, к Аничкову мосту. Из Одессы они едут одни, после всего, как они в блокаду жили-были, как плыли под бомбами из осаждённого города… после всего этого смешно думать, что им необходим сопровождающий. Они едут одни, едут по-королевски, в международном вагоне. Их отец не генерал и не начальник, у него нет никаких преимуществ, просто так устроилось. Даже на картинках девочки не видели такой красоты: зелёный бархат, золочёные ручки, всё в бархате и золоте. После путешествия в международном вагоне обеих пришлось побрить наголо, они привезли вшей.

Берта пришла в десятый класс, но в школе не прижилась… Одноклассницы посмеялись над ее наголо бритой головой и… тем, как она была одета. Представьте, как взрослая девушка входит в класс, бритая наголо, в отцовских кальсонах и фуфайке (это называлось «кальсопара»). Да, это была ее единственная приличная одежда. Берта месяц поучилась и ушла. Больше в школу не вернулась, у нее был другой путь – техникум, медицинский институт, замуж за студента-строителя и… Жаль оставить Невский и Аничков мост, тревожно оставить Кларусю, но каждый следует своей судьбе, – получившие дипломы строитель и врач навсегда попрощались с Ленинградом, по призыву партии отправились на Урал, в маленький городок при большом заводе, а Кларуся осталась в Ленинграде.

Клара живёт в той же довоенной комнате на Владимирском проспекте, с папой.

А папа – это кто? Клара сказала бы: «Папа – это… ну, папа». Мужчина, в орденах, незнакомый. Клара его не вспомнила. Когда в семь лет приехала из Одессы, не вспомнила, как жила здесь в блокаду, как бомба попала в корабль, как уткнулась Берте в колени, она всю войну провела, уткнувшись Берте в колени… Она не помнила папу, плачущий Кот был для нее более реален, чем папа.

А Клара – это кто? Отец сказал бы недоуменно: «Ну как кто?..» Живёт рядом, говорит «папа», ей нужна еда и одежда, значит, она его дочь. Дети, дочки – это всегда было женское дело, Сонечкино. Сонечки нет.

…Комната та же, разделённая шкафами, но теперь здесь другая жизнь. В одном закутке спальня папы с тётей Лидой, в другом закутке Лидин сын, в третьем Кларин уголок, и самая большая часть – «гостиная», круглый стол под абажуром, за ним семья обедает, здесь же Клара делает уроки. Клара живёт не то чтобы плохо и не то чтобы хорошо, папа не то чтобы ее не любит или мало любит… Вопрос так не стоит, папа думать не думает о какой-то там любви к Кларе. Дети – это женское дело, Лидино.

Тосковала ли Клара по маме, остался ли в ее душе хоть крошечный след довоенной жизни, помнила ли, как маму забрали в больницу, как дом детства, дом любви сменился на дом беды? Скорей всего, нет, дети живут настоящим. Сейчас это был очень женский дом, всё заполонили ее духи, платья, гребёнки, кружева, лисьи воротники, ее желания, ее женская сущность. …Мачеху, тётю Лиду, Клара обожала. Та была, что называется, «роскошная женщина». Яркая, всегда надушенная, с накрашенными губами. Любила и умела одеваться, упоённо наряжалась, платья заказывала в ателье «Смерть мужьям», пальто у знаменитой портнихи. Если она брала Клару с собой к портнихе, это был праздник – болтовня, яркие лоскутки, обсуждение фасонов, примерка… Клара восхищённо смотрела – какая тётя Лида красивая, как ей всё идёт – платья, пальто, летнее пальто… тогда было принято иметь летнее пальто. Раз в году тётя Лида уезжала в Таллин, так было принято среди определённого круга: считалось, что в Таллине хорошие портные, западные. Она покупала ткани, уезжала на неделю и возвращалась с нарядами. Перед визитом к портному она всегда бывала хороша к отцу, и сразу после визита тоже… Она часто говорила, что любовь нужно заслужить. Должно быть, между ними были непростые отношения, сотканные из разочарования, обиды и поощрительных призов… должно быть, новые наряды означали, что он заслужил. Женщина, которая при послевоенном недостатке мужчин считает, что ее любовь нужно заслужить, – очень ценит себя, любит себя, восхищается собой. Такой женщине не по силам полюбить растущую рядом девочку.

Клара всегда была очень плохо одета. Тогда все были одеты плохо, бедно, но Клара совсем плохо. Однажды тётя Лида, красотка в роскошном курортном костюме, с Кларой, в заношенном платье и дырявых туфлях выглядевшей рядом с ней классической сироткой, сидели на пляже в Сестрорецке, и тётя Лида показала на девочку – смотрите, какая красивая… Клара услышала, как тёти Лидина подруга сказала: «Ты одень Клару так же и посмотри, какая она будет красивая. Она красивая девочка, а ты ее обижаешь…» Тётя Лида пожала плечами. Клара ею восхищалась, влюблённо смотрела, была счастлива, когда тётя Лида ей улыбалась. Это случалось редко.

Мачеха говорила: «Любовь надо заслужить» отцу, не Кларе. Клара бы с радостью ее любовь заслуживала, но о любви к Кларе речь не шла.

– Твоя мачеха тебя бьёт? – спрашивала Клару какая-нибудь новая подружка, приготовившись ужасаться.

– Тётя Лида?.. Нет, что ты. Она меня не бьёт. Тётя Лида не жестокая и не злая. Ей всё равно, – отвечала Клара.

– Хорошо, что хоть не бьёт, – отвечала разумная подружка.

Никаких страшных историй о мачехе и падчерице не было. Тётя Лида не посылала Клару в лес за подснежниками, не подсовывала отравленное яблоко, не обижала, не притесняла, не заставляла… Она была к ней совершенно равнодушна. Мачехе было искренне безразлично, здорова ли Клара, что та зимой ходит в рваных туфлях и уж тем более, как она одета.

Может быть, Кларина мачеха была их тех женщин, которые настолько полны собой, что безразличны и к собственным детям? Тётя Лида варила своему сыну суп. Считала, что ему нужно отдельное питание. Себе, папе и Кларе варила большую кастрюлю чего-то жутко невкусного, а своему сыну, мальчику Клариного возраста, отдельный суп, в нем были овощи и масло. Кларе так всегда хотелось этого супа – в нем были овощи и масло… Однажды, всего лишь раз, она попросила попробовать этот суп, но тётя Лида не дала… Клара не удивилась: нет так нет, ей не положено… но так хотелось один раз попробовать!..

Дело тут даже не в том, что мачеха никогда, ни разу, Клару не обняла, не приласкала, не спросила…. Чего не знаешь, о том и не плачешь. Не очень плачешь. Клара жила рядом как умный несчастливый ёжик, – вот он, ходит, стучит, никто его не обижает, и блюдечко с молоком ставят, но если он однажды не появится у блюдечка, никто не заметит… он необязательный.

Но вот только всё это, детско-женское, – не болит ли голова, не топорщится ли на подросшей Кларе прошлогоднее летнее платье, не малы ли туфли, не холодно ли тебе, Клара, зимой, есть ли у тебя, к примеру, рейтузы… никакого женского участия не было, даже самого маленького, формального. Клара – это не ее дело. Когда пришло Кларино время взрослеть, естественный цикл ее организма часто нарушался, она всё же блокадный ребёнок… Тётя Лида и не подумала с ней об этом поговорить. Клара, которая росла среди подружек, кое-что всё же знала, – например, что, если цикл нарушается, – «это всё», позор, ужас, кошмар, – и переживала страшные дни, – она ведь ни в чем не виновата, но ее организм в чем-то страшно виноват, и вдруг об этом узнают тётя Лида, отец… и куда ей деваться, если ее выгонят из дома.

Ну, а папа? Ведь был же папа… Для Клары хоть словом обмолвиться папе о чем-то «женско-бытовом» немыслимо: не такова Клара, чтобы сказать папе «я мёрзну» или «мне уже давно малы туфли», и не таков отец, чтобы спросить «как ты, дочка моя Клара, всё ли у тебя хорошо?». Мужчина не участвует, не вмешивается, отец или воюет, или работает… За всё время, что они провели вместе, с Клариных семи лет и до ее замужества, отец один раз назвал ее Кларусей… так и сказал – «Кларуся», об этой случайной нежности Клара помнила всю жизнь.

В разные времена разные представления о том, как подросток может быть счастлив или несчастлив. В диккенсовском смысле Клара не была несчастной сироткой: сыта, крыша над головой, не бьют и не послали на фабрику. По сегодняшним понятиям она была бедным заброшенным подростком, живущим в собственной семье в оглушительном одиночестве. Не всюду царит благополучие с долгими разговорами, душевной близостью, но есть выращивание, контроль, забота, а у нее ничего этого не было в помине, – учишься, не лежишь с температурой, ну и ладно… Ушла утром, пришла вечером. Дома никто не интересовался, где Клара носилась целыми днями. Она могла бы проводить время в притоне, на улице, на вокзале… Счастье, что Клара хорошая девочка, благонамеренная и послушная, а если бы она была нехорошей девочкой, предоставленной самой себе?

В то, послевоенное, время она формально не подпадала под категорию «несчастных». Сирота? Но у скольких девочек не было отцов, а у нее был… Разве лучше жить с вечно уставшей матерью или, к примеру, с несчастной матерью и жутким отчимом? Да и кто знает, что хуже для хорошей девочки – пренебрежительная бесконтрольность или удушающий контроль, когда мать кричит «надень тёплые штаны, зараза, застудишь придатки!» и «где ты вечно шляешься, принесёшь в подоле, убью!».

Всё то время, что Клара была дома, она читала. Тётя Лида не заставляла Клару вести хозяйство. Клара читала за едой, отодвигала тарелку и читала, читала, читала. Прочитала все, что было дома, в школьной библиотеке, в районной, у подруг. Ей повезло с библиотеками подруг… кое у кого был изысканный набор, дореволюционные книги.

Семья была культурная, отец и думать не думал, тепло ли Кларе, – ну не мог он стать настоящим отцом одинокой стеснительной девочки, не было у него шишки отцовства, – однако подумал о другом: не многих учили музыке и французскому, а ее учили. В пятнадцать лет Клара говорила по-французски с парижским произношением, а в музыкальной школе, с ее абсолютным слухом, ей прочили музыкальную карьеру… Не говоря уж о приязни школьных учителей к бесспорной золотой медалистке.

Девчонки целыми днями упоённо гоняли по своим делам – школа, погулять и по подружкам… Всё свободное время Клара у подружек. Нельзя сказать, что Клара совсем не знала, что такое материнская любовь. Она, можно сказать, купалась в материнской любви, в чужой, не к себе. Самую ее близкую подружку мама любила так любила, любила-обнимала, смотрела на нее с физиологическим обожанием. Клара по этому поводу не грустила или грустила немножко: то, что видишь вокруг, необязательно должно быть про тебя.

Нет, по любым временам нельзя было назвать Клару несчастной, иначе почему они с подружками смеялись до истерики, до слез, до икоты. Стайка девчонок болталась по домам, по району, и отовсюду их выгоняли за дикий неуправляемый смех – то из кинотеатра, то из бани, куда они все вместе бегали по субботам… Ну, в бане, понятно, что девчонки могли найти много поводов для смеха, но они даже в консерватории ухитрялись переглядываться и смеяться, хотя, казалось бы, что смешного в Бахе и Генделе.

Смеялась Клара только с подружками, все остальные – друзья отца, подруги мачехи, родители подруг – считали ее спокойной, замкнутой, холодной. Раз в год Берта приезжала в Ленинград, и тогда приходили гости. Берта видела, как безупречно вежливо Клара соглашается сыграть, как отстранённо-холодно общается… Улыбаясь, говорила гостям: «Кларуся у нас аристократка… и откуда в ней голубая кровь…»

Клара отвечала смущённым взглядом «не говори, не говори, не обращай на меня внимания!». Клара была по-прежнему, как в детстве, болезненно застенчива. Если привык, что никого не интересуешь, ни для кого не главный, живёшь с ощущением своей незначимости, выбираешь быть тихой и вежливой, быть незаметной, не выражать себя ни словами, ни живостью, свято соблюдать правила приличия. Кто учил Клару манерам? Книги? Читать означает не только воодушевляться и плакать, оказывается, можно понять из книг, какой нужно быть, – незаметной. Усвоить главный принцип одинокого человека: о себе не выдавать ничего.

На вопросы взрослых, помнит ли она маму, каково это – в раннем детстве остаться без мамы, не одиноко ли ей, она отвечала: «У меня всё хорошо». Могла бы сказать: «Ах, вам не понять этого…», или «Помните, как в сказке: материнский платок сильнее злой силы. Нет у меня ни одной вещи, которой коснулись бы мамины руки, и всю жизнь мне придётся жить без защиты, никто в мире не поможет мне», или «Нет у меня ни мамы, ни семьи настоящей – не семья, а одно название». Но она молчала, никогда не жаловалась, не говорила…

Клара делала правильный выбор – не говорить. Она много читала, а из книг можно усвоить: до тех пор, пока мир не узнает о какой-то вещи, этой вещи не существует; пока мир не знает о твоей боли, боль не так сильна. Из книг можно понять: видимость важнее реальности. Можно считать одиночество естественным, понять, что обстоятельства определяют всё и не следует ждать слишком многого, что нет смысла бороться, что гордость, может быть, и делает человека еще более одиноким, но зато оберегает от совсем плохого и еще больших разочарований.

У подростка Клары не было переходного возраста – ни протеста, ни грубости, ни защиты своих границ, ни желания быть независимой. Может быть, у нее было достаточно свободы, чтобы не требовать большего? Но вся эта бесконечная беготня по подружкам вовсе не свобода была, а равнодушная бесконтрольность, – свободы у Клары было примерно столько же, сколько у попугая в клетке. Ей и представить невозможно было, что она может сказать что-то кроме «да, папа», «нет, папа». А нагрубить тёте Лиде?! Не-воз-можно. Клара-подросток и не думала быть независимой, – о так называемом подростковом бунте не могло быть и речи. Бунт возможен, когда тебя видят, а если тебя не замечают, то что им до твоего бунта?

Однако незаметной Кларе при всём желании не быть. Не «красотка», не «хорошенькая», не сразу выцепишь глазом из толпы, но как выцепишь – удивишься: как, почему эта вот классическая красота идёт по Невскому?! Один из папиных друзей восхищённо называл ее «принцесса Клевская». Клара-то знала, что принцесса Клевская выделялась отнюдь не красотой, но вида не подавала. На самом деле Клара безупречно правильными чертами и неяркими красками напоминала сразу всех габсбургских красавиц с портретов в Эрмитаже. Внешности своей она не придавала никакого значения, красота не сделала ее ни раскованной, ни хотя бы чуть менее застенчивой.

В целом всё звучит не так страшно, как в сказках про мачеху и падчерицу. Сирота с четырёх лет, и блокада, и, кроме как в блокаду с Бертой, всегда была одинокой девочкой в чужой семье, никогда не жила в любви… Очень жалко Клару, так хочется вернуть ее в отрочество, дать этот проклятый суп (там были овощи и масло), и спросить, не холодно ли ей бежать по морозу в рваных туфлях, и погладить по голове, и похвалить за пятёрки, и назвать «Кларуся»… Но всё же можно сказать, Клара жила «не без любви». Редкие приезды Берты, и все-таки отец, и подружки, и золотая медаль, и Кларино тихое обаяние (будущих медалисток учителя любят), и счастье часами читать посреди грязных тарелок, отставила тарелку и читай, – не так уж плохо. Не так плохо, как могло быть. Все-таки не совсем без любви.

Можем ли мы предположить, какой мамой стала Клара, блокадный ребёнок, не знающий, что такое иметь маму, падчерица, медалистка, книжная девочка? Догадаемся ли, почему Ляля всё детство провела с градусником? А почему Лялю так хорошо одевали? Удивимся ли мы, узнав, что Лялю любили изо всех сил? Помним ли мы (звучит как название пьесы Островского): «Как ни люби, от взросления не спасешь»?