Марина. …Он сделал мне предложение.

«Я хочу, чтобы мы поженились», – сказал он.

– Он сделал мне предложение, скоро свадьба, – сказала я маме и заплакала.

Мама решила, что я плачу от радости. Взглянула на меня с таким немного брезгливым недовольством и отвела взгляд – у нас же не принято проявлять эмоции, вместе радоваться, плакать, обниматься.

– Я не знаю, что с собой делать.

Меня вдруг как будто прорвало: я в трясине, в ловушке, у меня нет шанса выбраться… мне не выбраться! Он меня не бросит, а сама я не уйду. Это ловушка для слабых, но ведь я слабая. Я полностью потеряла веру в себя, но у меня никогда не было веры в себя. Он подавил мою волю, но была ли у меня воля? Я неправильная, никчёмная, и так будет всегда. …Я выйду за него замуж, буду жить в большом доме на море, рожать детей, он будет обвинять меня в своих изменах, говорить «ты сама виновата», я буду плакать, а потом… потом ничего, это и будет моя жизнь…

У мамы каменеет лицо. Она смотрит на меня со своим обычным выражением – разочарованно, как на не вовремя сломавшийся утюг, и деловито, как бы засучивая рукава, – утюг нужно побыстрей починить. Что я за нелепый утюг, который никак не может стать человеком!.. Я закрываю глаза. На меня будто опускается плита, я становлюсь всё меньше и меньше, плита придавливает меня к земле… Сейчас я услышу железный голос «Мар-рина!».

– Мар-рина! Если ты хочешь уйти от него – уходи. Поступай, как считаешь нужным, я…

Ох, как хорошо я знаю этот сухой напряжённый тон: «Ну что ж, если ты хочешь стать дворником, – не учись, я умываю руки», «Если ты хочешь остаться никем, – оставайся никем, я не могу поставить тебе свою голову». Сейчас она начнёт перечислять, что со мной будет, если я уйду: это будет самый ужасный шаг в моей жизни, моё будущее будет потеряно и… И всё, она отказывается от меня…

– Я с тобой, – говорит мама. – Если ты хочешь уйти от него, – уходи… Хочешь бросить техникум – бросай. Поступай, как считаешь нужным… я с тобой.

Что? Что – со мной? Что она говорит? Я поднимаю глаза, я не верю… Я думала, мама скажет: «Ты что, с ума сошла?» А мама сказала: «Я с тобой». Неужели это правда: впервые в жизни она меня не ругает, она не моя строгая мама, она со мной?

– Ну да, я с тобой. Я тебя поддержу… А что здесь такого, – смущённо повторяет мама.

Мама чувствует себя неловко, у нас ведь не принято говорить такие слова, у нас не принято говорить никакие слова. Она быстро переходит к практической стороне дела: «Снимай со шкафа чемодан и пойдём. Я помогу тебе собрать вещи».

Почему? Почему она так поступает, почему хочет меня спасти? Я не знаю. Я годами скрывала от нее всё, считала, что она не способна заметить, что творится у нее под носом… но, может быть, она что-то видела, понимала? Может быть, она всё понимала? Может быть, потому что ее изменил трудный путь здесь, в Израиле?.. Может быть, потому что она моя мама?..

Мама дала мне толчок, помогла стать смелой, но если я больше не сломавшийся утюг, то уйти от него я должна была сама, без мамы.

Невероятно… когда я сказала, что ухожу, он впервые посмотрел на меня с уважением. А мне он впервые показался не таким значительным. Он просил меня остаться и тут же говорил «да кто ты такая, чтобы я тебя упрашивал остаться». Просил, угрожал, плакал, опять угрожал… говорил «ты приползёшь обратно».

Расставание было очень болезненным, и для него, и для меня. Может быть, это прозвучит странно, но мне было больно внезапно ощутить свою ценность, значимость. Я ведь не считала себя ни женщиной, которая разбивает сердца, ни вообще кем-то, кто имеет право на свои решения. …Я должна была уйти от него сама, должна была услышать «ты приползёшь обратно», чтобы больше никогда не вернуться. …Спасибо тебе, мама.

…Кажется, что здесь такого – принять решение, уйти и не вернуться через час… но для меня это было как раненому зверьку вырваться из клетки, прогрызть капкан, уползти, истекая кровью… Правда. Спасибо, мама…

Я поехала в Тель-Авив и спросила – где здесь учатся в театральном?

…Наконец-то я на своём месте, всё, что раньше было моим недостатком – повышенная эмоциональность, чувствительность, – стало моей профессией. То, за что меня ругали – «держи себя в руках», «научись не показывать свои эмоции», «тебе всех жалко, что за глупости всех жалеть», – оказалось ценным.

У меня всё сложилось очень быстро, почти молниеносно: роли в театре, роли в кино, моё лицо на обложках журналов. Я думаю, мне помогло стать актрисой понимание, что люди очень слабые. Я сама была слабой и понимала, что каждый может быть очень слабым.

Внешне всё может выглядеть прекрасно – роли, успех, – а внутри боль. Для меня выйти на сцену – это каждый раз переломить себя. Я всё так же не уверена в себе, никуда не делось моё привычное чувство «извините, это я…» и «я не подхожу, я недостаточно хороша». Знала бы ты, как часто у меня бывает это ощущение неуверенности, страх перед будущим, когда я вижу себя никчёмной, думаю, что не смогу, не сумею!..

Мой настоящий успех не в театре. Мой успех в том, что я научилась не сравнивать себя с другими, не искать свою ценность в чужих глазах. Я больше не стараюсь заслужить похвалу, я знаю, что я сама себе стена и сама себе опора. Каждое утро я заново делаю шаг, делаю выбор быть слабой или сильной, думаю, что дает мне силы, а что истощение, и всё ли я делаю, чтобы не подвести себя, чтобы я могла на себя положиться. Это моя работа – быть другой собой, быть сильной. Теперь у меня есть то, что нельзя забрать: я сама. Любовь. Теперь я знаю, как любить.

Ляля. …Давай назовём твой моноспектакль «Во всем виноват Гитлер». На сцене будет сначала блокадная комната с заклеенными окнами на фоне Аничкова моста, на кровати жмутся друг к другу девочка и ребёнок. На переднем плане бельевая верёвка, девочка вешает на прищепках письма отцу на фронт. Потом снимают маскировку с окон, блокадная комната становится обычным советским жильём – стол, пианино, а на бельевой веревке висят поникшая кукла-девочка в школьном платье, красные резиновые сапожки, нотные листы. Звучат этюды Черни, музыка прерывается железным окриком «Играй!».

Затем выплывает большая, во весь экран, журнальная картинка мечты – яркое небо, белая вилла на горе, внизу море… на верёвке – кукла на каблуках и что-нибудь яркое, как будто твои яркие мечты… и куклы-мужчины. …Получается, на фоне большой истории маленькие судьбы в нескольких поколениях одной семьи: блокадные письма, кукла поникшая школьница, кукла на каблуках. …Кстати, а где моя травма поколений, нашей ветви семьи? Шучу, но не совсем. У Берты травма старшей, у маленькой Клары своя травма. Мама ведь тоже передала мне свою травму – сиротство, жизнь с мачехой, – как не передать? Где моя травма?!

Марина. Спасибо тебе, что ты приехала и мы разговариваем. У меня эмоции, а у тебя логика. Теперь всё как-то выстроилось.

Ляля. Спасибо тебе, что мы разговариваем. У меня логика, а у тебя эмоции. Теперь всё стало яснее. Мы говорили о тебе, а я многое поняла о себе. Я слушала тебя и думала: «Ужас… Ужас! Со мной такого не могло случиться!»

Марина. У тебя такого не могло быть. Ты всегда была уверенной в себе, свободной, потому что дома тебя принимали, любили.

Ляля закрывает ноутбук, бормоча что-то смущённо-ироническое вроде «Ну да, к любви нет претензий». …Ты знаешь, я вдруг – вот на этом самом месте – поняла: каждого можно сбить с ног. С каждым такое могло случиться – и случалось. Каждый может стать жертвой, это ведь не обязательно любовные отношения, это могут быть отношения с друзьями, детьми, с миром, с собой. Дело в малодушии. Что-то невыносимо, не хочешь, не нравится, – но терпишь. Врёшь себе, смиряешься, принимаешь то, что не нравится. Говоришь себе: «Ничего страшного, и вообще это не это…», или «Я сейчас уступлю, но это в последний раз», или «Ну если еще раз, тогда уже всё». Я была на твоём месте. Мне не говорили, что я неправильная, не сумею, не смогу, но я всегда ждала похвалы, жила по правилу «постаралась, выполнила, отчиталась». …Ой. Я и сейчас так живу. …Получается, ты свободна, а я нет.

Звонок, голос маленькой девочки. Мама, я не могу найти красный карандаш!..

Марина. Давай вместе поищем. Подходи к столу, открывай первый ящик, смотри в правый угол. Видишь карандаши? Нашла красный? Умница.

Голос мальчика. Мама, у меня болит живот. Живот не болит. Я просто хочу, чтобы ты поскорей пришла.

Марина. Я бегу домой!.. Буду через семь минут.

Голос девочки-подростка: Мама, не волнуйся, у нас всё в порядке. Папа скоро придёт.

Марина, смеясь. Раз у вас всё в порядке и папа скоро придёт, я буду через восемь минут.

Ляля. Семейный сценарий прервался. Ты его прервала, ты нежная мама. …Ты сказала, что знаешь, как любить. Мужчину, ребёнка. Говори быстро и чётко, как на уроке – как любить?

Марина. Ну, я могу только о себе сказать. Любишь – всё равно кого, мужчину, ребёнка, маму, – значит, видишь в человеке лучшее. Молчишь с собой и с ним про слабости, а говоришь только про силу, не обязательно словами. Общаешься с лучшим, что внутри человека, и помогаешь ему увидеть это в себе. …Я так люблю.

Ляля. …Знаешь, что важно? Берта, тринадцатилетняя девочка, выжившая с ребёнком в блокаду, передала в наследство не одно лишь бремя военной травмы, которое несут несчастные потомки… Она передала вашей ветви семьи, Соне и тебе, очень ценное наследство – способность устоять самому и спасти других, способность решать, действовать… жить, понимая, что ты не на первом месте, любить безоглядно. Девочка Берта передала хорошее наследство.