Марина. Когда я пошла к психологу, я узнала, что он нарцисс. Но ведь человек не виноват, что он нарцисс.

Ляля, с притворным ужасом. О-о, пожалуйста! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… давай без штампов! Любого мужчину можно назвать нарциссом. Любого человека можно назвать нарциссом. Особенно того, кто нам не нравится. Всем нашим качествам можно приписать нарциссизм. Возьмём нас с тобой. Вот, пожалуйста – нам обеим важно, как нас воспринимают другие, мы всегда заранее ожидаем хорошего к себе отношения, хотим, чтобы признали наши таланты и уникальность, – разве нет? И мы обе убеждены, что отдаём много любви. …Получается, ты нарцисс, я нарцисс, обе мы нарциссы… Но ведь человек не виноват, что он нарцисс. Не надо терминов – «нарцисс», «абьюз»… Ты просто расскажи.

Марина. …Он влюблён, я не влюблена, но польщена и очарована. Он врач. Говорит на четырёх языках. Знает всё – кино, музыку, литературу. Меня любят, окутывают заботой, я понимаю, что это мужчина моей жизни, заботливый, любящий, обеспеченный… идеальный!

Он содержит меня, даёт карманные деньги. Я выполняю свои обязанности: убираю дом, готовлю. Если еда не готова вовремя, он сердится. Секс для меня – приятная обязанность, я не испытываю оргазма, но это совсем не важно. Мне приятно, что он меня хочет: он мужчина, он меня учит и кормит, а я даю ему любовь. Наконец-то у меня есть опора в жизни, уверенность в будущем. Мне не нужно мечтать получить смену в ресторане. Я студентка, учусь в химическом техникуме.

Когда к нам впервые пришли его друзья, я волновалась как перед вступительным экзаменом.

– Я очень волнуюсь, – сказала я. – А вдруг я не понравлюсь твоим друзьям?.. Что, если они меня не примут?

– Всё будет отлично. Я же с тобой.

Дома мне часто снилось, как я прихожу куда-то (это никогда не было конкретным местом, просто куда-то), не могу поддержать разговор, не вписываюсь… Меня выгоняют. Мне говорят: «А ты уходи, ты не должна быть здесь».

И тут как будто сбывается страшный сон: они говорили об искусстве, о музыке, о кино. Звучали имена «Кустурица, Годар, Павич». Я молчала, старательно улыбалась, чтобы гости не заметили, что я не знаю ни одного имени. Улыбалась и думала: «Все поняли, что я недостаточно хороша… Тут все умные. Я одна глупая, ничего не знаю. Но ведь у меня есть он – взрослый, он научит меня, что смотреть, слушать, читать. Я постараюсь, я всё узнаю, я смогу стать своей…»

– Смотрите, как она ловко притворяется. На самом деле она вообще не понимает, о чем мы говорим, – сказал он. – Она еще не личность, а предмет. Расскажи-ка нам, какие книги Павича ты читала? А кино? Ты любишь новую волну? Кто твой любимый режиссёр? Годар, Трюффо, Роже Вадим?

Я растерялась так, будто он дал мне пощёчину. …Ты бы не растерялась, ты всегда была уверена в себе.

Ляля. Нам всегда кажется, что у других нет комплексов. Я всё читала, всё смотрела, но у меня были другие болевые точки. У каждого есть моменты, когда он думает, что мало чего стоит. Я в детстве страдала оттого, что у меня длинный нос, нос растёт всю жизнь, и в этом смысле неизвестно, что у меня впереди. А в ранней юности думала, что я недостаточно красива, недостаточно умна. Подросток не бывает уверен в себе, – чье-то слово, одно лишь слово, и ты летишь в пропасть…

Марина. Я растерялась так, будто он дал мне пощёчину. Что мне теперь делать – умереть на месте, расплакаться, убежать? Мне было шестнадцать, это был мой первый вечер с его друзьями… Я так хотела понравиться, подружиться, а вместо этого все увидели, что я не подхожу, я недостаточно эрудированная, я просто необразованная провинциальная девчонка… Какой позор… Я так и думала, я знала… Я не решилась встать и уйти. Сидела и старательно улыбалась, как будто ничего не произошло. Почему он так со мной поступил? Почему он меня выдал, мы же вместе? Когда гости уйдут, я скажу ему, что это нечестно. Он должен быть за меня, а не против меня.

Гости ушли, но я ничего не сказала. Не смогла. Он был такой грустный, сказал, что нам нужно обсудить его чувства: ему было стыдно за меня, я неумная, эгоистичная и самолюбивая, да еще и врунья. Он хочет мне добра, хочет сделать из меня человека. А я обиделась… Я не имею права обижаться, моя обида неправильная, все мои чувства неправильные, это я во всем виновата. Конечно, он прав: я сама во всем виновата. Я прошу у него прощения. Я верю ему. Да и как я могу не поверить? Кто я рядом с ним? Он говорит на четырёх языках, а я говорю на иврите с акцентом, он знает все, а я ничего не знаю, он такой значительный, а я ничего собой не представляю. Он говорит: «Ты можешь стать человеком, только делай все, как я говорю». Когда я стану человеком, я буду его достойна. Я прожила с ним четыре года, с шестнадцати лет до двадцати, с этим ощущением: я его недостойна, он помогает мне стать человеком.

Он стал моим родителем. Мне опять, как в детстве, недостаточно быть собой. Я должна зарабатывать очки, чтобы меня признали хорошей. Любая моя оплошность – еда не готова вовремя, маникюр не того цвета, пыль под кроватью – становится поводом для упрёков, крика «как ты можешь?!». За любую мелочь – ну правда, совсем мелочь, пересоленный суп или опоздание на пять минут – я получаю оценку своего поведения и, главное, оценку себя: «Ты всегда всё портишь, ты никогда ничего не знаешь, от тебя неизвестно чего ждать…» Однажды в наказание он выключил электричество во всем доме и оставил меня сидеть в темноте. Это не издевательства, это как бы «справедливые наказания», – ведь я должна стать лучше, это делается для моей же пользы. Он вылепливает меня, выстраивает под себя, всё – абсолютно всё! – под его контролем. Если я получаю двойку, я боюсь ему рассказать: раньше я боялась маму, а теперь боюсь сказать ему.

Самое ужасное, что это всегда была смесь горького и сладкого. Ну, например, мы собираемся в гости. Он говорит, что я сегодня ужасно выгляжу, у меня дурацкая причёска, я неправильно одета… и тут же, что я всегда неправильно одеваюсь, что у меня нет вкуса… Но ведь он вчера говорил: «Какая ты красивая».

Я глупо лепечу: «Но ты же говорил, что я красивая», и тут – я не понимаю почему, я же переоделась – начинается истерика: «Мы никуда не идём… Хочешь, иди одна!». Наконец мы все-таки выходим, едем к его друзьям. …Но он не берет меня с собой. Оставляет сидеть в машине. Говорит: «Ты вся заплаканная», или «У тебя маникюр, как у проститутки»… или еще что-то, и я целый час жду его в машине. Это унизительно, да, – но ведь он вернулся! Вернулся и сказал: «Прости, любимая, я задержался». Он сказал «любимая», значит, простил и любит меня. А дома он весь вечер не разговаривает со мной, поздно вечером уходит, я в шоке – что я сделала не так? Что случилось, почему он молчит? Поздно вечером уходит, я засыпаю под утро в слезах… а утром он приходит с цветами. От него пахнет чужими духами. Он говорит: «Докажи, что это не твои духи», но как можно доказать запах?..

После любой встречи с кем-то он говорит: «Ты не умеешь общаться, ты на всех смотришь заискивающими глазами, ты всегда ждёшь одобрения». Это жестоко, и от этого я еще больше теряюсь, – но ведь он так часто бывает и в тёплом, хорошем настроении, а я и правда виновата, что так не уверена в себе… Я никогда не знала, что сейчас получу – «люблю тебя» или «у меня дела, я занят», «ты испортила мне жизнь» или «не могу без тебя жить». Одной рукой он бьёт, другой гладит, я никогда не знаю, когда меня побьют, когда погладят. Не знаю, что сейчас происходит, а иногда просто не могу отличить одно от другого. Я понимаю, что это выглядит, как будто я предъявляю список жалоб, но как еще рассказать?.. Когда я приходила домой, мне казалось, что я сейчас услышу «Марина, обувь!».

Ляля, чтобы сказать хоть что-то. При чем тут обувь?

Марина. «…Мар-рина, обувь!» – кричала мама из комнаты.

Она по звуку догадывалась, что я сбросила ботинки, а не поставила ровно. Обувь должна быть выстроена ровной линейкой. Если мой ботинок окажется на сантиметр сдвинут вправо или влево, она так горестно сожмёт губы, будто случилась беда. Мама всё время убирает, моет, чистит, – ребёнок должен жить в идеальной чистоте, еда должна быть каждый день разная. Папу она любит, очень сильно любит, смотрит на него смущённо-нежно, а при одном взгляде на меня у нее леденеет лицо, голос становится раздражённым, глаза превращаются в гвоздики. …Для меня у нее только два выражения лица: напряженное – ей нужно проверить у меня уроки, стирать, гладить, мыть, убирать, чистить, все поверхности должны быть пустые, ни случайной книги, ни забытой тетрадки, ни крошек, и удовлетворённое – поздно вечером, когда всё сделано: уроки проверены, в доме идеальная чистота, скатерть и занавески ни на миллиметр в сторону, вещи выглажены и сложены стопочками… стопочки такие ровные, что ими можно пользоваться как линейкой.

Я стою в тамбуре между входной дверью и прихожей, не могу решиться сделать шаг. …А зачем мне делать шаг? Я точно знаю, что сейчас будет, – будут ругать.

– Мар-рина, дневник, – говорит мама железным голосом, она уже заранее на меня сердится.

Со мной у нее всегда железный голос. Когда я была совсем маленькая, я часто хотела сказать «мамочка», прижаться к ней, думала – может быть, она скажет… ну, например, она скажет «Мариночка» или «Мариша».

Она никогда не говорила «Мариночка», только коротко и недовольно, раскатывая «р», «Мар-рина». Она меня воспитывает, воспитание – это строгость, чтобы я была крепкой… крепкой, еще крепче… Она хочет закалить меня, как сталь. Мама отдаёт распоряжения, она всё делает для моей пользы – этот железный голос у меня в голове: «Мар-рина, занимайся», «Мар-рина, играй», «Ну же, Мар-рина!»…

Мне нужно, чтобы мама была близкой, теплой, нежной, чтобы обнимала меня, смотрела в глаза, но она не может даже просто посмотреть на меня. Ни разу в жизни она мне не улыбнулась. Никогда не спросила, как у меня дела, а только «какие отметки?». Если четвёрка, скажет: «Ты ленивая, ты неусидчивая, ты, ты, ты…» Я знаю – я ленивая, я неусидчивая, я, я, я… А если тройка, она вообще от меня откажется.

Мама даёт мне указания, а я должна выполнить и отчитаться. Ей нужно, чтобы я всё делала еще лучше, чем я делаю. Она всегда говорит: «Ты сама виновата, надо было лучше выучить, раньше встать…» Надо было, надо было!.. Она всегда ругала меня, упрекала – я всегда что-то делаю плохо или недостаточно хорошо. Но я не могу, у меня не получается!

В том, что мама так далека от меня, я винила себя: я виновата. Я была виновата и честно боролась с собой, чтобы стать более удобной. Для ребёнка это чудовищная война, я вела ее, как умела, и всё время проигрывала: всё детство у меня болел желудок и была сыпь на руках. Чего только ни делали, как ни лечили, чем ни мазали, – желудок болел, сыпь не проходила. Однажды мне показалось, что ее рука поднялась, чтобы погладить меня, но тут же дрогнула и опустилась, она отдёрнула руку. Она не может меня обнять: я такая плохая, что меня неприятно обнять.

– Мар-рина! Обед на столе, суп – обязательно. Музыку не забудь сделать. Если не будешь по часу в день играть гаммы, превратишься в комара.

Я верила, что могу превратиться в комара. Это было немыслимо страшно: ведь если я стану комаром, меня каждый сможет прихлопнуть, не только мама.

Уроки, отметки, дневник, музыкальная школа. Маме было важно, правильно ли я ставлю руки. Папа старался не быть дома по субботам, когда я садилась за пианино. Мама стояла надо мной со сжатыми губами. Говорила: «Опять у тебя локоть ниже клавиатуры!» Не выдерживала, начинала кричать. Она кричала «локоть!», я плакала, плача, продолжала играть.

Что было дальше… Да ничего особенного. Я была очень послушная, научилась подстраиваться, старалась доставлять как можно меньше хлопот. Боялась сделать что-то не так, боялась, что будут ругать. Привыкла не задавать вопросов, ничего о себе не рассказывать. …Контроль был вездесущий. Контроль, контроль, контроль – каждое моё движение, каждое слово… Когда я мыла квартиру, мама заглядывала в каждый угол. Железный голос – «не говори глупости», «занимайся». Мама относилась ко мне как к материалу, который всё время нужно улучшать. …Если бы маме сказали, что ее дочка одинока и несчастна, она бы недовольно ответила: «Ей всегда чего-то не хватает».

Ляля, с учительским жаром. Ты рассказывала о нем (это, конечно, был абьюз, классический «абьюз», как в учебнике), но получилось, что о маме. Я где-то встречала такую мысль: когда мы формируем отношения с мужчиной, мы налаживаем контакт с матерью. Пока не наладим контакт с матерью, не будет здоровых отношений с мужчиной. Получается, что он принял у твоей мамы эстафету – вот Марина, нужно ее улучшать и контролировать. Но почему бы тебе было не начать развиваться – читать Павича, смотреть Годара? Это ведь удача – встретить человека, который может нам что-то дать, сделать нас лучше. Ты могла бы научиться всему, а не страдать, что он всё знает, а ты девочка из провинции.

Марина. Могла бы, но… не могла! Я всегда боялась, что я неправильная, неприятная… что я нежелательна. Если первые шестнадцать лет жизни самый значимый человек всё время тыкает тебя носом в то, какой ты плохой, всегда делает акцент не на твоём успехе, а на неудаче, если ты с этим рос, это остается с тобой навсегда. Ты всегда слышишь этот голос. Я реагировала, как в детстве: меня ругают, а я закрываю лицо руками – «Ой, я всё равно всю жизнь буду такой, какой ужас». Я легко встроилась в привычный сценарий, ведь это продолжение, второй сезон, где я играю привычную роль. Он меня воспитывает, я воспитываюсь, веду себя как неудачный объект воспитания. У меня уже были такие отношения с мамой. Но знаешь… это было очень больно, намного больней. Мужчина может сделать больней, чем мама… Мама – это мама, а он – чужой человек, и если он говорит «ты ничего собой не представляешь», «кому ты такая нужна», – значит, я того заслуживаю. Он очень значительный, а я ничтожная, я никто, я никому не нужна, во мне нет ничего хорошего. …Я понимаю, что наши отношения с людьми – это отражение нас самих. Я сама вызвала в нем желание меня подавлять, сама вытащила из него на свет всё самое плохое, что в нем было. В нем было и много хорошего!

Ляля. Сама? Ты была подростком. В шестнадцать лет все нежные и беззащитные, как Бемби, в каждом Бемби можно найти удобную жертву. Взрослому успешному мужчине может быть интересно соперничать с равной, воевать, доказывать. Но зачем быть сильным с маленьким? Наступить на Бемби, отдавить ему душу – и раз, и второй, и третий?..

Марина. …Однажды я пришла домой, а дверь закрыта. Я не могу открыть ее своим ключом. Я села на скамейку под окном и стала ждать, когда он вернётся домой, – тогда не было мобильных телефонов. Спустя полчаса он вышел из дома вместе со своей ассистенткой. Она была его возраста, очень красивая. Он обнял ее, поцеловал… и тут они меня заметили. Я не могла даже встать со скамейки, это было как будто в меня ударила молния. Она подошла ко мне, снисходительно сказала: «Не переживай. Лучше посмотри на себя и пойми, что в тебе не так. Ему нужна другая женщина… Может, ты когда-нибудь поймёшь, может, научишься». Случайно попала в самое больное, – я глупая, опять ничего не понимаю.

Она села в свою красивую машину и уехала. Я машину не водила, он считал, что у меня не получится. Я повернулась к нему, прошептала: «Что это?» Он ответил: «Тебе показалось, ты всё придумала, у тебя больная фантазия».

Вечером он сказал, что любит меня, это была такая тёплая, счастливая минута, я была счастлива. Я ответила: «Я тоже тебя люблю». Я сказала, что люблю его, потому что знала, что в нем есть хорошее. Любить мужчину, ребёнка, друга – это иметь дело с его лучшей стороной. В каждом есть и плохое, разное… но если любишь и хочешь добра, ты ведь обращаешься к лучшему в нем…

– Я тоже тебя люблю, я хочу, чтобы ты мной гордился…

– С чего это я буду тобой гордиться?

– Если бы я стала актрисой, ты бы мной гордился?

– Ты актриса? Ты и театр? Стыдно слушать такие глупости… Ну что ты смотришь жалким взглядом?! Ты хочешь стать актрисой только потому, что ты не самостоятельная личность. Ты жалкая. Режиссёр всегда знает, как надо, как скажет, так ты и сделаешь.

Дальше всё было, как обычно: я всё делаю не так, я сама не такая, какой должна быть… Я защищалась, объясняла, отвечала на все его претензии, извинялась за свои недостатки. И он выгнал меня в мой день рождения.

Он выгнал меня, как выгоняют надоевшего кота, – всё равно вернётся. То, что он выгнал меня, ничего не означало: я вернусь, у нас будет хороший вечер, я поверю, что это в последний раз, он больше никогда не будет меня обижать.

Ляля. Почему ты от него не ушла? Считается, что семейное насилие уничтожает волю к сопротивлению. Больше, чем… другое насилие.

Марина. Почему я от него не ушла?..

…Почему я не ухожу? Невозможно понять, когда уже нужно уйти. Я никогда не знаю, не могу понять, что должно быть точкой невозврата, после чего можно решиться уйти. Между нами ведь не только плохое! Между нами много светлого, у нас общая жизнь, в которой есть прекрасные моменты, мы много смеёмся… Меня всё время плутало… можно по-русски так сказать?

Ляля. Можно сказать «я плутала» или «меня шатало»…

Марина. Меня шатало между «Я сама виновата, что он сердится. Что я сделала?» и «Он меня любит». Я не понимала. Но это было не главное.

Страх. Я не знаю, что там, за дверью, боюсь лишиться защиты, так страшно уйти в неизвестность. Он прав: во мне нет ничего хорошего, я не выживу без него. Я не хочу вернуться к тараканам, мышам и сове. Он говорит: «Моя бедная беззащитная девочка, куда ты без меня, такая неудачная. Тебе повезло, что ты меня встретила, я тебя никогда не брошу»… Но это не главное.

Ляля. Но что же главное?

Марина. Я так старалась себя пересобрать, что вдруг, внезапно, – это было вдруг, как озарение, – поняла: я думаю о своих чувствах, я бережно отношусь к своим чувствам… а как насчёт чувств других? Когда я думала о своем детстве, о наших отношениях с мамой, я всё время думала о себе: я была несчастна, мне не хватало ее теплоты, она своей требовательностью сформировала у меня такую низкую самооценку, что я и правда ни на что не гожусь, мне было тяжело, мне, мне, мне… Я думала, что жалеть нужно меня – ведь это я в нашей паре была слабая, ребёнок, а мама сильная. Жалеть нужно слабого. Жалеть нужно слабого, но разве сильный не имеет никаких прав? На понимание, жалость, свои чувства? Я вообще не думала, что у мамы есть чувства!.. А мама, чего не хватало ей? Она родила меня в девятнадцать лет, из свободной, весёлой молодой девушки превратилась в мать. Слишком рано закончилась ее юность, ее мечты не исполнились, она ожидала от жизни совсем другого… а тут я. Моя мама, девочка, не готовая стать мамой, считала, что ее долг – быть идеальной. Считала, что ее долг быть идеальной матерью, поэтому была так строга. Маме не повезло со мной: я была слишком эмоциональная, а она – слишком рациональная. Ее главное слово «долг», а моё – «теплота». Мы с ней не совпали.

Ляля, задумчиво. …ОКР у нас с Соней генетическое.

Марина. Что это – ОКР? Я не знаю, что это, на русском.

Ляля. Психическое расстройство, навязчивые мысли и навязчивые действия… Я шучу, у нас не расстройство, а так, в лёгкой форме. Она расставляет обувь по линейке и любит пустые поверхности… я тоже люблю пустые поверхности и не могу сесть работать, пока не приведу всё вокруг себя к параллельно-перпендикулярному виду. А крошки на столе! Немыслимо, невозможно, как если бы вошёл крокодил с солнцем в зубах и сказал: «Привет, Ляля!». …Может, это от нашей общей бабушки, той, что умерла в блокаду?.. Но если бы мне дали выбрать, в чем быть с ней схожей, – что бы я выбрала?.. Выбрать-то есть из чего: Соня – самый надёжный человек на свете, справедливая, со всеми ровная, неровность, нервность питается страстями и пристрастиями, а она свои страсти-пристрастия крепко держит в себе. Красивая. О своей красоте, конечно, знает, – как не знать, – но никогда не учитывает. …Красоту, что ли, выбрать? Черные кудри, румянец во все щеки, глазищи, ресничищи. …Нет, красота не годится. Даже в детстве, когда глядишь вокруг, примериваясь «вот бы мне то или это», я не примеряла на себя ее красоту. С такой красотой ничего нельзя сделать – ни позавидовать, ни затмить, такая красота – природный феномен. Розе ведь не завидуют, и роза не гордится тем, что она роза. Я бы вот что выбрала – улыбку. Ее улыбка освещает всё вокруг, делает ее уже совершенно неотразимой. А ты – умница, ты – добрая, ты уже тогда, подростком, так хорошо ее поняла… что у тебя не было обиды на маму.

Марина. Ну какая обида… только любовь. Я много думала о маме. Внешний рисунок человека ничего не значит, нужно суметь увидеть того, кто внутри. Я вдруг увидела маму совсем в ином свете, беспомощную и уязвимую. Ее ведь и саму не любили так, как ей было нужно: моя любимая бабуля Берта дневала и ночевала на работе, ни разу не обняла ее, не пожалела, не взглянула ласково… Это наш семейный сценарий: все мамы не знали, как правильно любить своих дочерей, и никто не виноват.

Ляля. Мы ничего не знаем о других, даже самых любимых, твоей любимой бабуле – моей любимой Берте, мы с тобой мысленно обнимаемся, когда ее вспоминаем. Мы знаем – война, блокада, Берта в тринадцать лет поневоле стала матерью для четырёхлетнего ребёнка, моей мамы. Она совершила подвиг, выжила сама и спасла ребёнка. Но мы же не знаем! Не знаем, что она чувствовала. …Ты подумай – сколько радости у девочки-подростка? Мальчик влюбился, модный топик купили, на море повезут, на день рождения к подружке позвали, на конкурсе танцев второе место заняла, губы впервые накрасила, – не перечесть. А у нее из всех радостей только письма отца с фронта. Она сама была еще маленькая, должна была быть безответственной, лениться, жаловаться, ныть, выпрашивать новое платье… а пришлось быть мамой. Для нас с тобой она идеал, но она была живой человек, со своими чувствами. Когда у нее родилась Соня, она неосознанно сказала себе «я уже побывала мамой, больше не хочу!»… или «больше не могу!». Вот и вышел семейный сценарий: все передавали друг другу военную травму, как при игре в колечко.

Марина. Мы играли дома, на Урале: «колечко, колечко, выйди на крылечко», передавали друг другу колечко в ладонях.

Ляля. Наш семейный сценарий просто иллюстрация к учебнику психологии. Травма поколений: отстранённая Берта – контролирующая Соня – затем ты со своей низкой самооценкой, жертва абьюза, а на самом деле – звено в цепочке травмы поколений. …Мы остановились на том, почему ты не уходишь от него. Почему ты не уходишь?

Марина. …Почему я не ухожу? Потому что я хочу стать человеком. Он говорит: «Ты можешь стать человеком… ты же хочешь стать человеком?» Конечно, я хочу стать человеком! Я хочу стать лучше! Я верю, что настанет день, когда буду его достойна. …Но это не главное.

Почему я не ухожу? Мне стыдно перед мамой. Мама очень его ценит, а через него признает и мою ценность тоже. Если я уйду, мама будет считать, что я неудачница, скажет: «Тебе повезло встретить такого значительного человека, а ты не справилась. Ты ни с чем не справляешься». Предстать перед ней несчастной, показать ей такую жалкую себя, принести ей такую боль, – вот что по-настоящему невозможно. Это главное.

Ляля. Ты оставалась с человеком, который тебя мучил, потому что тебе было жалко маму?..