Она мне сказала, Настя, в один прекрасный день свет погас и вернулись духи. И мы вернулись в лес.

Посвящается Кристине

Лена жила тихо и громко одновременно. В северном городе на краюшке не просто РФ, а всей земли. Писала СММ для местной сети продвинутой столовой – там был настоящий кофе из аппарата и три вида альтернативного молока, вела колонку про культуру в местной муниципальной газете и подкаст про жизнь на Севере, который слушали массово там, где южнее. Ещё Лена ругалась с администрацией, когда мама заболела и не получала нужного лечения, ругалась и за себя, когда заболела ковидом и в поликлинике её игнорировали. Ей тихо же удивлялись, Лена была вроде своя, родившаяся тут, но как бы иностранка, во-первых, знала про свои права, во-вторых, она и была из иной страны, мама приехала из уже-тридцать-лет-как-другого государства, вырастила дочь в своей родной культуре дома и в общей культуре за его пределами – в школе и просто на улице.

Это не было диковинкой – на землю самой бессмертной мерзлоты приезжали из разных стран и республик бывшей империи. Люди взбалтывались со снегом зимой и гнусом летом, не перемешивались, но жили ровно, северно, утепляясь, как все постсоветские люди в тяжёлых, но налаженных условиях. Они все тут, на ледяной корке, были пришельцами и иностранцами. Коренные жили поодаль, вне города, спокойно относились к колонизаторам, делились немного своей культурой и знаниями в обмен на покой и выплаты за использование своей земли, но совсем не смешивались и даже не взбалтывались с пришельцами потомственными или новыми. Здесь никто не жаловался и не голодал, не страдал, как на многих других территориях страны, нефть кормила всех и приезжих, и настоящих местных. За всеми следил, всех охолаживал всесильный Север.

Некоторые забывали свои корешки, особенно старшее поколение, называли себя просто советскими, некоторые нет, откапывали корешки заново, особенно люди младше. Лена не забывала. Дома они разговаривали на своём привезённом языке, когда мама умерла, Лена продолжала общаться на нём с родственниками по телефону. В середине десятых соседка написала четыре доноса о том, что Лена говорит по телефону на не том языке. К ней приходил один и тот же участковый, она не отрицала, что использует родной язык для коммуникации с тётей, братьями, племянницами, дедушкой и бабушками.

Лене предлагали переехать работать в Москву, звали замуж в столицу Сибири, звали просто любить в большой северный город, сильно звали любить снова в Москву, родня звала на родину, но Лена хотела остаться тут, на маленьком-большом Севере, куда тридцать с лишним лет назад переехала мама. Её спрашивали знакомые и незнакомые даже люди, чего это она тут вмёрзла. Она пыталась объяснить, но получались банальности про аквамарин северного сияния, рыжие оленьи глаза и оленьи рога-белые-кораллы, острые мелкие, как сказочного тролля, зубы детёныша ласки, вышедшего к знакомым ему и Лене рыбакам клянчить рыбу, запах воздуха после первого августовского снега, завалы съедобных грибов под ногами, которые не надо искать, а только собирать, то же самое про красную икру брусники или золотую – морошки.

А ещё вполне укрепившуюся тёплую сеть друзей и знакомых, которые придут на помощь, что бы ни было. Как они выручали, когда заболела мама, собирали деньги, искали врачей, как помогали организовывать мамины похороны, как утешали Лену, вывозили её за грибами. Когда Лена заразилась ковидом, носили ей к двери лекарства, продукты и забирали мусорные пакеты (в их небольшом северном городе работал свой аэропорт, но не сильно были развиты службы доставки). Но ругалась Лена всегда с администрацией, больницей, поликлиникой и другими только сама. Остальные даже ради себя так никогда почти не делали, будто это была какая-то отдельная, только Ленина суперспособность знать про свои права и вгрызаться в них, как в холодную рыбу, мелкими звериными волшебными зубами.

Мама приехала сюда из-за работы, которой не было тогда на её родине, а главное для того, чтобы обрести свою самостоятельность, субъектность. Север помог ей в этом. Бытово здесь со временем стало житься комфортно, у Лены была своя, их с мамой, квартира, в которой они ещё вместе организовали современный ремонт. К морозам Лена привыкла с рождения, просто всегда надёжно одевалась, в последние годы это стало совсем просто с лёгкими тёплыми куртками, термобельём и стильными балаклавами. Её северной зарплаты хватало на то, чтобы путешествовать по России и даже иногда по миру, заказывать себе далёкие вещи и продукты через маркетплейсы.

Лена чувствовала Север своим родным, как и, видимо, все те, кто жил с ней в одном городе. Но она подозревала, что мёрзлая земля не считает её и остальных пришельцев своими. Сколько бы они или их предки ни выкачали отсюда рыбы, пушного зверя и нефти, сколько бы ни построили тут дорог, многоэтажек, больниц и детских садов. Как бы смело мама вместе с маленькой Леной ни преодолевали сложный быт, когда они жили в металлической цистерне до переезда в квартиру в панельном доме.

Только коренным жителям эта территория была доступна для взаимного, обоюдного обладания. С некоторыми из них Лена сумела не сдружиться, но сприятельствоваться. Она приезжала к ним, слушала их рассказы для подкаста и для себя, иногда очень простые, бытовые. Покупала у художников сувениры из рыбьей кожи своим друзьям в Москве и других несеверных городах, задавала вопросы шаманам или просто взрослым, опытным людям про то, как к ней относится эта земля. Те отвечали, что откуда им знать, или/и советовали ждать, когда Север сам с ней заговорит. Лена искала начало этого разговора в оленьих равнодушных глазах, в осторожном оскале ласки, в молчаливых хороводах грибных полян, в разводах северного сияния, в узорах рыбьей кожи, в шёпотах мха и снега.

Важной формальной причиной неотъезда была мамина могила. Лена особенно долго и тяжело ругалась с директором кладбища, чтобы устроить могилу на отсыпке, чтобы она не сразу свалилась в ледяное болото. Удалось похоронить маму на краешке кладбища, на возвышенности, у забора. Вот, казалось, Север совсем принял маму в свою бессмертную мерзлоту, или это не он, а просто искусственная насыпка из привезённого песка обняла, запеленала мамино тело.

Когда Ленина страна рождения начала воевать с материнской, Лена заледенела от ужаса и бессилия. Её быстро разморозили родственники, позвонили, предложили помочь Лене выкопать маму и перевезти её, разумеется, вместе с Леной к ним. Они жили в центре своей страны – тогда казалось, война до них не дойдет. Друзья, живущие в России и в Европе, звонили и писали, предлагая немедленно вывезти Лену за все границы. Она успокаивала всех, что с ней тут всё будет ок. Потому что здесь как бы чья-ничья земля. У неё паспорт страны её рождения, у неё тут мамина могила, глаза оленей, северное сияние, плотный снегопад и такой же гнус, вообще-то своё жильё, и тоже друзья и работы. А потом, когда совсем пришла в себя, говорила, что как писать подкаст про Север, не живя на Севере.

Ленина муниципальная газета приняла все указания сверху. Лена сразу уволилась, главный редактор всё понял, расстались спокойно. Времени высвободилось неожиданно много – Лена взялась вести СММ ещё одной кофейни и строительного магазина. Некоторые Ленины приятели с муниципальными работами и даже один друг, которые в личном общении высказывались против происходящего, ставили себе в ВК новые одинаковые аватарки и делали репосты с нетипичной для себя риторикой. Они сами тихонько перестали пытаться общаться с Леной, только здоровались при встрече и всё.

Лена удивлялась, как легко иногда становится при катастрофе в некоторых параметрах. Её соседка может от старости, а может от уверенности, что Лене всё равно пропадать, не писала на неё больше доносов, хотя та продолжала общаться по телефону и зуму с родственниками. Те ни разу не упрекнули её в том, что она выбрала остаться на территории страны своего рождения. Этот ваш с мамой Север, говорили они. Этот наш Север, думала Лена.

Он был странный и даже не такой всесильный. Иногда не то, чтобы помогал пришлым, но не возражал против эксплуатирования себя или не мог сопротивляться. Уж слишком давили, использовали его ледяную труднодоступность, дальность, малонаселённость. Однажды, уже после начала бед, в ста километрах от Лениного города, совсем рядом по местным меркам, в колонии погиб заключённый, которого знали многие. Лена смотрела в терракотовую стену своей квартиры и думала про Север, маму, себя, аквамарин сияния, морошку и снег, и думала, что неужели это действительно просто злая, холодная, удалённая ничья и не её земля.

Весной Лена отправилась на мамину могилу, прибраться, сменить венки. Мама и дочь не любили пластиковые цветы, но на Севере было сложно иначе, Лена заказывала более-менее нежуткие искусственные растения через маркетплейсы. Она сидела у могилы, вынимала заледеневшие букеты из снега с землёй и складывала их в мусорный пакет. Гнус роился вокруг, словно поддерживая её в работе. Внезапно она почувствовала, как про это писали в книгах или говорили в кино, что на неё кто-то смотрит. Лена выпрямила шею и увидела медведя. Он был цвета подснежной земли. Зверь стоял между кладбищенским забором и чьей-то могилой. Лена до этого видела вживую медведя только раз, в детстве, из окошка их ЦУБа[7], мама держала её охапкой, тогда зверь прошёл мимо, за кустами, и Лена толком разглядела только его уши. Сейчас зверя было видно всего, он глядел прямо на Лену, не равнодушно, как олени, и не любопытствующе, как ласка, а недружелюбно, раздражённо.

Лена подумала, что вот он её настоящий разговор с Севером. А ещё то, что вот, мама приехала сюда и родила тут Лену, чтобы на её могиле дочь задрал медведь. Лена решила просить по-мощи сразу у них двоих – у мамы и Северной земли. Она легла на материнский могильный холм и обняла его руками. Лене то ли почудилось, то ли нет, это было не так важно, что снежная земля подросла вокруг неё и сомкнулась грязно-белым вытянутым в длину шалашом. Медведь ходил по кладбищу, нюхал могилы, жевал оставленные на них обледеневшие конфеты и проросшие ягоды, пару раз подкосолапливал совсем близко к Лене, унюхивал её макушку в шапке, а в другой раз правую ногу в ботинке сквозь земляное укрытие. Лена не думала ни о чём, кроме медведя и мамы, мамы и медведя. Когда зверь ушёл достаточно далеко от кладбища, земля опала и оттаяла вокруг неё. Лена поднялась, медленными движениями размяла затёк-шее тело, отряхнулась от снега, воткнула новые цветы, забрала старые и пошла в город. Она восстановила потом, что зверь пробыл на кладбище чуть дольше двадцати минут, а Лене показалось, что несколько часов. Дома она поняла, что почти не промокла, но замёрзла. Она разделась до белья, включила в ванной пол с подогревом и легла на ворсистый ковёр, согнув ноги.

Лена решила не упоминать в своём подкасте про встречу с медведем, это было бы словно пересказывать в большой компании свой очень личный разговор с близким человеком.

В июле, когда гнус остался, а жара спала, Лена отправилась в лес за грибами.