Посвящается Миле

Они рождались. Зима, весна, лето, осень. В мир и в войну. Они рождались. Независимо от гендера и этноса, они были похожи друг на друга, словно вышли из одной огромной вагины. Сонные, сморщенные, мятые, будто их растормошили и заставили быть детьми.

Кроме детей, в этом же здании рождались ещё и матери. Некоторые впервые, другие становились родительницами конкретного, нового младенца. Матери появлялись разные. Настороженные, бодрые, деловые, вздыбленные гормонами до счастья, печальные, подавленные, нейтральные, совсем несчастные, апатичные, спокойно-ласковые. Темноволосые, светловолосые, медноволосые. Разных национальностей, культур, некоторые не говорили по-русски. Дана два раза встречала в комнате женщин, которых звали в переводе «Скорей-бы-мальчик».

Юные, молодые, взрослые, очень взрослые. Дана видела пару раз в комнате старшеклассниц и раза три женщин, которых приходили выписывать их выросшие дети с собственными детьми.

Матери появлялись разной степени социального одиночества. За некоторыми приезжала плотная нарядная толпа разных поколений семьи, за другими – прижатый силой события муж, за третьими только мать или подруга.

Чем больше рождалось детей, чем больше женщин и младенцев набивалось в комнате на выписку, тем больше у Даны был заработок. Сёстры свозили на лифте с третьего кювету с новорождённым. Иногда ленились или спешили: если младенцев получалось много, чтобы не ходить туда-сюда, сёстры складывали их по три-четыре штуки в кювету за раз, как кабачочки.

Дане нравилась её работа. Эта не была её первая занятость за деньги. Дана рисовала аквагрим на городских праздниках, носила еду посетителям кофейни, выдавала товары в пунктах выдачи. Но эта роддомная занятость была самая серьёзная и первая по специальности. Дана приходила за полчаса до времени выписки. Раздевалась, складывала свою одежду в шкафчик их маленького офиса-кабинета, который её начальство арендовало у больницы. Надевала изумрудные штаны, длинную изумрудную тунику, белые носки и кроксы, собирала в пучок толстые волнистые волосы, тщательно мыла лицо и руки в подвешенной тут раковине, обрабатывала их антисептиком. Проверяла технику. Протирала её спиртовыми салфетками.

В комнате выписки пахло кровью и мясом. Мать приходила первая и переодевалась. Тут её ждал мешок с одеждой, переданный кем-то встречающим. Мать не смущалась Даны и её напарницы – они воспринимались как часть медицинского персонала. Женщины – не одна, не две, не три, а гораздо больше – отказывались поначалу фотографироваться, потому что говорили, что они ужасно выглядят, особенно висящий, подвздувшийся живот. Дана подбадривала матерей, искренно говорила, что они очень красивые. Не для того, чтобы они согласились на съёмку. Дана чувствовала, что так вот бодрить только что родивших женщин и есть её настоящая работа. Они наклоняли головы, как бы не верили ей, но расслаблялись. Снимали длинную широкую робу, в которой рожали. Подвязывали живот полотенцем, или широким платком, бывало, даже колготками или шарфом. Надевали нижнее бельё, клали в трусы прокладку.

Достаток или недостаток денег у матерей проглядывал через кожу, качество окрашивания волос, состояние кожи рук – даже ещё тогда, когда любая мать была в робе. Начиная с нижнего белья и остальной одежды, становился понятен социальный статус женщины. Те, что побогаче, одевались в специальное удобное хлопковое бельё, лиф для кормящих с отстёгивающимися бретельками, удобные и дорогие спортивки. Или в эластичные лосины и тунику. Победнее влезали в синтетическое белье, часто в джинсы и неудобные, обтягивающие свитера. Но бывало, некоторые новые, независимо от своего достатка, – натягивали блестящие праздничные платья, оставшиеся, например, с выпускного или со свадьбы подруги, или почему-то казённые костюмы – пиджак, юбку, водолазку. Мужья и старшие родственницы привозили иногда женщинам не то, что надо, а халаты: в леопардовую расцветку, или красные с Микки Маусом, или «с авокадами», или белые вафельные – словно с этих пор они определяли их как пациенток или вечных домашних жительниц. Некоторые матери наносили макияж, хотя бы подводили губы, некоторые накладывали тени, выводили стрелки и утончали овал лица. Некоторые покрывали голову.

– Мать говорит, чтоб я носил к тебе презервативы, а то ты забеременеешь от меня, и нам придётся жениться. Тогда не уеду учиться дальше в Москву, – это говорил Серёжа.

– Не волнуйся, я не совсем долбанулась, чтоб от тебя рожать и тем более с тобой жениться, – это отвечала Дана.

Серёжа был вроде-как-парень Даны, глупый, но красивый, с зелёными глазами, широкими плечами, кудрявыми жёлтыми волосами – её подруга Ника называла его «Иванушка-мудак». И спрашивала, почему Дана его не пошлёт. Та отвечала, что ей, может, нравится боль. Но ей нравилась его постоянная в ней необходимость, его от неё зависимость. Серёжа часто хотел её видеть, постоянно торчал в её хрущёвке на краюшке города, почему-то желал не только с ней секса, но и разговаривать, часто говорил мудацкие вещи, передавал, что думает его мама. Дана бы хотела, чтобы он просто молчал.

Сестра приносила младенца, клала на пеленальный стол и быстро переодевала в предоставленную матерью одежду. К этому моменту насчёт фото был уже уговор. Дана заполняла клиентскую анкету. ФИО матери, контактные данные, имя малыша (тут часто прочерк, пока не выбрано), название «пакета услуг». «Крошка», где было 12 фотографий в фотоальбоме, стоил 2300, «Стандартный» в 24 фотографии и постер – 3500 и «Семейный» с двумя идентичными альбомами (второй каким-то из бабушек и дедушек), постером и видео стоил 5700. Выбирали чаще всего «Стандартный». Соглашались на фото восемьдесят процентов женщин, даже небогатые, даже без партнёров и толпы родственников, даже самые замученные и печальные. Курьерка, чаще всего это была сама владелица фотоагентства, отвозила готовый комплект по адресу и ждала в коридоре или на кухне за чаем, пока мать всё посмотрит. Если фото не нравились, то можно было не платить. Фото не нравились редко.

Отказывались по всяким причинам. Многих из отказывающихся (состоятельных) на выписке поджидали свои фотографы и видеографы, кто-то говорил «дорого», кто-то просто отвечал – «не хочу», «мне не надо», одна мать ответила – «у меня их теперь получилось четверо, тех не фотографировала, а этот что ли особенный, нечестно это». Две матери, независимо друг от друга, сказали, что муж воюет и нет сейчас никакого настроения.

Новые матери сами очень хотели переодевать своих новорождённых, но медсёстры редко позволяли им. Сёстры распеленовывали. Ребёнок кряхтел, плевался, писался, или какался, или плакал, по-разному выражал удивление новому миру, взаимодействовал с ним. Переодевали в ползунки, распашонку, носочки, шапочку. Вещи были б/у или новые. У опытных семей – оставшиеся от уже подросших детей, у новейших матерей, даже бедных – чаще магазинные, пахнущие, даже постиранные, по-карамельному новым хлопком.

Дана была высокая, но худая и ловкая. Умела быть поддерживающе незаметной, даже когда близко подносила объектив к младенцу и матери. Никаких вспышек в комнате выписки. Иногда выходящие из ребёнка жидкости попадали на камеру, привычная Дана вытирала их влажной салфеткой.

С сёстрами у Даны были отношения всякие, одна относилась к ней даже заботливо наступательно, спрашивала, чего такая худая, и тихо обсуждала с ней семейное положение или одежду рожениц. Другая в периоды особой усталости обвиняла Дану в том, что она и её начальница зарабатывают лёгкие деньги на тяжёлом труде медперсонала, в хорошие дни не разговаривала с ней вовсе.

– Они похожи на слизняков, – это говорила Ника.

– Кукусечки такие… – это говорила Маша.

– Они как будто с бодуна, – это говорил Артём.

– Это наше общее прошлое, ты небось похуже выглядел, – это отвечала Дана.

Она обрабатывала младенческие фотографии на компьютере. Друзья смотрели случаями на экран. Ника жарила курицу, Артём полулежал на угловом кухонном диване, задрав ноги на подоконник. Маша выбирала кардиган на Вайлдберрис. Они всегда тусили у Даны, она единственная из всех жила без родителей, флетмейтов или партнёров. С рождения делила эту крошку-двушку с матерью, но той пришлось уехать. В квартире были ещё помещения, но все упрямо всегда набивались в кухню, ближе к еде и друг другу. В дверь позвонили, и это оказался Серёжа. Маша взяла сумку, влезла в ботинки и ушла, Артём решил дождаться курицы, Ника решила её все-таки дожарить. Серёжа сел рядом с Даной на пол и уткнулся ей в колено.

– Серьожа, надеюсь, тебя мама покормила, на тебя курицы не хватит, – это сказала Ника, переворачивая все окорочка лопаткой.

– Ну ок, но Мария же ушла, – это отвечал Серёжа.

– Мария мне завещала куру свою, – это с дивана почти крикнул Артём.

– Ладно, я с тобой поделюсь своим куском, – это тихо сказала Дана и открыла папку следующего младенца.

После переодевания сестра выносила ребёнка в мир. Мать и Дана выходили тоже. В мире их ждали встречающие – плотная толпа родни, делающая коридор утренним автобусом, только очень счастливым. Или муж и один набор родителей, бывало, два. Или одна женщина, мать или подруга.

Сестра строго велела мужу, чтоб целовал жену, вон какое дело она для него сделала. Отцы слушались и целовали, бывало, формально в щёку, словно они были просто двоюродными братьями или одноклассниками, заскочившими в роддом, чтобы по-быстрому поздравить. Иные целовали серьёзно, в губы, даже страстно. И присутствовали счастливо и гордо. Муж вручал жене букет. В обмен на букет и его поцелуй жене сестра давала отцу подержать ребёнка. Дана фотографировала. Родственники и друзья утютюкали, поздравляли родителей, самые близкие и уверенные передавали друг другу младенца. Дане нравилось, когда было много счастья, но она старалась сохранять профессиональный нейтралитет. Не позволять эмоциям шататься. Дальше все передвигались в фотозону – на стене были нарисованы почему-то замок на холме, речка, солнышко над ними. Дана снова фотографировала мать и ребёнка, мать и ребёнка с отцом, мать и ребёнка и отца со всеми родственниками.

Дана пугалась ростовых кукол: чебурашки, коты, единороги, трансформеры, супермены иногда вмешивались в толпу родни. Когда Дана ещё училась в школе, одна из таких, что-то рекламирующая, пристала к Дане прямо в центре города и зачем-то долго шла за ней. Ростовых нанимали богатые, ветвистые семьи. Они же приносили негабаритные торты, гигантские букеты из цветов и денег.

Если отца не было в жизни новой матери или просто он не оказался на выписке, сестра передавала младенца матери матери, отцу матери, или остальным родственникам, или друзьям матери, или единственной встречающей подруге. Когда женщину встречала только мать или подруга, это не обязательно оказывалось грустно и бедно. Одна подруга пришла выписывать своих в платье феи-крёстной, а одна мать вручила дочери и внуку сертификат на натальную карту ребёнку. Дана попросила поднять его, показать в объектив.

Мать Даны работала так: писала, например, про то, как в их местную толстую речку сливали отходы лакокрасочного завода. Как всё никак в двух районах города не меняли асфальт, не достраивали детские сады, хотя выделены были бюджеты годы назад. Про то, как в местной больнице нет «чистого» инсулина. Как снова разлилось озеро канализации то там, то тут. Всякая занудятина, социалка дурацкая. К ним домой ходили по воображаемым поводам, например, что у них в квартире слышны крики или пахнет газом. Примерно с Даниных десяти лет мать всё чаще начали вызывать на разговоры. Это была рутина, их обычная повседневная история, они привыкли, Дана не задавала вопросов. Но и мама не задавала ей вопросов, не ругала дочь ни за плохие оценки, ни за татуировку, ни за синие волосы. Она не проверяла дневник, не обнюхивала Дану после вечеринок. Не ругала за курение. Мама всегда говорила: я тебе доверяю. С тех пор, как Дана смогла сама ездить в школу на автобусе и готовить себе поесть, они жили как флетмейты, у которых много общих тем для разговоров. А потом маме пришлось уехать, одним днём. К Дане с тех пор приходили пару раз, участковый и ещё человек без формы. Одинаково ожидали её на лестничной площадке. Рассказывали ей снова про газ, про шум из её квартиры, спрашивали, как она живёт одна, не боится ли. Дана отвечала, что ей уже восемнадцать. Чего бояться?

С мамой они переписывались раз в день. Созванивались раз-два в неделю. Обсуждали нейтрально-бытовые вещи. Сравнивали цены на авокадо, обсуждали возможность передать из дома туда любимую мамину демисезонную куртку и надо ли переводить Данин диплом из техникума. У мамы вай-фай для звонка появлялся только в городской библиотеке, до которой ей нужно было добираться на автобусе. Проезд стоил дорого для беженки, живущей в одной комнате-контейнере с другой беженкой, постоянно выедающей её продукты из холодильника.

Иногда одновременно выписывали два, три, шесть наборов матерей и детей. Они толпились, ждали своей очереди к сестре. Нетерпеливые матери переодевали младенцев сами, на подоконнике или в кювете, если сестры были заняты. Дана часто работала не одна, а с напарницей. Та собирала согласия и контактные данные, Дана фотографировала, меняла карты памяти, или наоборот.

– Мама сказала, что ты ненадёжная. Что с тобой опасно общаться из-за твоей матери.

– Это почему же?

– Ну… она писала всё это…

– Что писала, ну скажи?

– Ну… проплаченное всякое. Типа врагами из-за границы.

– Думаешь, мы бы так жили, если бы матери кто-то платил?!

– Ладно, чего ты, я просто рассказываю мнение своей. Это не значит, что я с ней согласен.

– А ты никогда не думал, что мне похрен на то, что твоя мама думает?

– Я просто с тобой делюсь.

– Попроси маму тебе психотерапевта оплатить, с ним и делись. Знаешь, вали отсюда, чтоб я тебя больше не видела.

«Ну наконец-то», – это написала ей потом Ника.

На следующий день после того, как Дана послала Серёжу, она поела вчерашнюю тушённую с сосисками капусту, зарядила камеру, дождалась двойки, доехала до остановки «Городской парк», пересекла территорию с газонами, деревьями и плакатами с мужчинами в форме и через главный вход зашла в роддом. В комнатке-офисе переоделась в свою почти-медицинскую форму. Протёрла руки и камеру антисептическими салфетками.

В комнате выписки переодевалась молодая женщина, обычная, уставшая, со стянутыми в хвост коричневыми волосами, пахнущая тем, что недавно выдавила из своего тела нового человека. У неё живот почти не болтался, она без труда влезла в джинсы. Дана влезла в свою нейтральную, заботливую вежливость и предложила фотосессию, открыла альбом-пример одной мамочки и малыша (это была сама начальница с младшей своей дочкой).

– А я отказываюсь, – это громковато сказала женщина.

И не объяснила своё нежелание фотографироваться, но Дана не стала её спрашивать или пытаться переубедить – из-за очевидной категоричности тона. Спрятала рекламный материал и отошла вглубь комнаты. Медсестра вкатила кювету с младенческим свёртком.

– Я же сказала, что отказываюсь! – это очень громко прокричала мать.

Медсестра ругнулась про бардак. Это была та, что презирала фотобизнес в роддоме. Она осмотрелась, увидела у окна Дану, велела ей следить и показала на кювету, а сама увела за собой отказницу. Ребёнок, завёрнутый в пеленку, кряхтел в прозрачной коробке-тележке. У него были чёрные, значительно темнее, чем у матери, волосы, целая объёмная копна под шапочкой. Дана не знала, это девочка или мальчик. Младенец ничем не отличался от десятков других детей, которых Дана повидала на выписках. Он жмурился и поплакивал от лезущего ему в глаза мира. Дана прошагала по комнате, подняла камеру, открыла затвор объектива и принялась фотографировать его, отрабатывать свою обычную программу: крупный план лица, портретный сверху, портрет сбоку. Щёлкала и переключала режим просмотра, смотрела, как получается.

Дана позвонила маме прямо из автобуса, тратя её дорогие мегабайты.

– А ты плачешь что ли? Чего-то случилось?

Дана не отвечала, плакала.

– Дан, ну расскажи, как ты? Что сегодня будешь готовить?

Ещё на первом этаже Дана поняла, что на третьем, у квартиры, её ждут. Она не хотела никакого профилактического разговора, думала поехать к Нике, но вспомнила, что у той – Федя, который, когда жуёт, щёлкает громко челюстью. На истёртой плитке сидел Серёжа, свесив ноги в брендовых кроссовках на лестницу. Рядом с ним стоял брендовый рюкзак, облепленный ульем карманов. Это выглядело неестественно и странно, Серёжа всегда боялся испачкать штаны или куртку, никогда не садился на лестницу, даже когда они все вместе тусили ещё детьми в подъездах.

– Привет. Я с мамой поссорился. Послал её. Совсем, короче. Бесповоротно. Можно я у тебя поживу?