Ветер мелко качает деревянную калитку. Её плотно держит засов – отломанная костяная рука. На среднем и указательном – перстни: золотой с рубином и серебряный с сапфиром. Обычно никто не трогает, не смеет брать. Если берёт, то его кости оказываются одним из материалов забора. Голова идёт на кол. Мясо естся Ега-бихиным табуном лошадей, или дарится медведю, или волкам. Теория такова, что, если кто-то доберётся сюда за костями любимого человека и сможет договориться с Ега-бихой – она гостя не тронет, отдаст ему кости и расскажет, как воскресить съеденного. Но всего этого уже давно не случалось. Сюда сложно добраться. Лес – плотная тёмная крепость, её кирпичи – болота, кустарники, мхи, высокие разлапистые деревья. За этим наступает лес пожиже, посветлее, дальше и вовсе красивый свободный берёзовый граничит с поляной, заставленной вышками электропередач.

Ега-биха выходит из деревянного дома. Тот приподнимается, как растёт из земли. Под брюхом-дном Избушки расправляются две тёмно-жёлтых птичьих ноги с почерневшими от земли и влаги костями. Ега-биха ничего не взяла с собой особенного. Сумка через плечо, такая же длинная, как и Бихины груди. Железная ступа, деревянные пест и метла. Дорога была до Дуба и обратно. Собрать Желудей и всё. Ега-биха пестом направляла ступу, метлой убирала за собой след по привычке. Всё летит мимо как обычно. И Ега-биха летит как обычно. Завершается чёрный густой лес, начинается вязкая вода океана. Темно как вечером. Вдалеке остров с Дубом, на нём гирляндами светятся Жёлуди. Ветер усиливается. Ега-биха крутит длиннющим носом – ветер чужой, незнакомый. Но она не смущается, летит дальше. Дуб уже совсем рядом. Ега-биха слышит стук под боком, не понимает, опускает вниз зрячий один глаз – пест бьётся о ступу, при этом сама Ега-биха ничего не делает, это ветер. Не успевает Ега-биха ничего сделать дальше, как её вместе со ступой и всем остальным хватает злая воздушная сила и несёт куда-то, вращая и потрясывая. Ега-биха отпускает пест и метлу и вцепляется когтями в борты ступы. Вокруг мелькают и катятся запахи, цвета и температуры. Пест и метла какое-то время пытаются успеть за хозяйкой, но быстро забывают её, отстыковываются, падают вниз. Ега-биха хочет читать успокоение ветра: «тише, бабушка жива», и ещё два-три заговора, совсем древних, но слова рассыпаются в дёрганьях воздуха. Иногда он ударяет своим мощным кулаком в дно или бок ступы, отчего та звенит колоколом. От этого Ега-бихин скелет переворачивается внутри кожаного мешка как безумный. Ега-биха, привычная к воздушным полётам, начинает тут мёрзнуть. Это не её скорость и не её ветер. Ступа то и дело вращается. Ега-биха, вцепившаяся в железные борты, вращается тоже – подлетают её кафтан, рубаха, космы, груди. Из-под когтей, из ладоней течёт смоляно-красная Ега-бихина кровь – от величины усилия не расстаться со ступой.

Полёт Ега-бихи длится несколько часов, свет то появляется, то поглощается облаками, то гаснет вовсе. Не отцепляясь от ступы, Ега-биха садится на её дно и, уперевшись лбом в деревянную внутри стенку, засыпает. Проходит ещё никому не известно сколько времени. Ега-биха просыпается от того, что она в бане, глаза под морщинистыми веками не открываются. Жарко, очень жарко и душно. Ноздри и рот обжигает огненный воздух. Правую костяную пятку и вовсе нестерпимо греет. Ега-биха понимает, что она не в бане, а в печи. Это люди, пионеры, догадывается она, взяли её спящую и запихнули в печь. Добрались-таки, глупые. Наконец, она разувает глаза и видит вокруг себя кипящую огненную кашу. А Ега-биха в ней, и поджаривается в ступе, как в кастрюле. Железно-деревянная ступа плавится, горит и тонет, поедаемая огненной кашей. С костяной ступни спал сапог, поэтому левая лапа Ега-бихи поджаривается в первую очередь. Она поднимает её и остаётся стоять на одной. Смотрит наверх. Там высоко белой луной светится колодец выхода. Вокруг и высоко наверх стоят чёрные стены, сужающиеся трубой. Ега-биха вытаскивает железную челюсть изо рта и гребёт ей к ближайшей стене. Из-за движения ступа тонет быстрее. В двух метрах от стены она тонет окончательно. Ега-биха отталкивается от железного бортика (его накрывает каша), прыгает на стену и втыкает в неё свою челюсть словно ледоруб. Проезжается на ней вниз, но останавливается в пол своей ноги от огненной жижи. Стены ужасно горячие и мягкие. Ега-биха надевает на левую лапу сумку как варежку и начинает скалолазить вверх, к выходу из этой гигантской печи. Из сумки в жижу валятся платки и сушёные грибы. Глаза щиплет дым, Ега-биха призакрывает их. Правой лапой втыкает челюсть, повисает на ней, левой лапой в сумке-перчатке она нащупывает углубления-ступеньки для ног. Левой не больно – она в ботинке, правой больно жгуче, но терпимо, из-за того, что она костяная. Ега-биха кашляет от дыма. Вставляет челюсть в стену и поднимается по углублениям, проделывает новые, втыкает челюсть, поднимается. Так и лезет. Ега-биха потеет, кашляет, её волосы и одежда то и дело подгорают от падающих брызг огненной кашицы. Ега-биха иногда немного отдыхает на своей челюсти, один раз и вовсе засыпает, повиснув на ней, но просыпается, глядит вниз, внутрь печи, и лезет выше. Один раз Ега-биха так кашляет, что челюсть выпадает из стенки вовсе и Ега-биха успевает зацепиться нижними когтями костяной ноги и повисает головой, лохмами, грудями, кафтаном вниз, лицом к стене. Тихонько, по окружности втыкая челюсть, она возвращается в лазанье вверх головой. Стенки становятся всё менее горячими, поэтому неподатливыми. Зато лезть по ним не обжигающе. Ега-биха снимает сумку с лапы. Снимает ботинок с левой. Кладёт его в сумку. Берёт челюсть левой вместо правой. И лезет, цепляясь когтями двух ног и правой руки, теперь левой рукой втыкая в камень раскрытую челюсть. На середине пути, когда сил уже почти нет, Ега-биха замечает на стене напротив вроде как нишу. Она движется по стене, как внутри кольца, дышит, откашливается, отдыхает. Шагает ещё чуть-чуть, цепляется за нишу правой рукой. Заползает туда. Ощущает, что ниша на самом деле коридор. Переворачивается на спину. Внутри коридора появляется свет. Ега-биха кладет челюсть в сумку и засыпает.

Просыпается, унюхивая божество. Принюхивается ещё. Могущественное. Женское. Открывает глаза. Ега-биха лежит в большой комнате внутри тёмного камня с дырами и ходами. В такой же камень она втыкала челюсть, когда карабкалась наверх по трубе. Ега-биха привстаёт на плотном лоскутном одеяле разных цветов. Перед ней сидит женщина-божество, подобрав лягушкой ноги, рассматривает Ега-биху. Божество босое, с обнажёнными плечами. В красном платье, цепляющемся за плечо, доходящем чуть выше колен. Кожа у божества коричневая, как румяный блин. У божества огромные чёрные волосы, которые туда-сюда расползаются по полу. На голове божества толстый венок из свежих дивных цветов. Пряди божества время от времени зажигаются огнём, как угольки, как кашица, в которой Ега-биха чуть не сварилась. В нескольких местах в комнате деревянные чаши с этой огненной жижей. Она там тоже варится, шкворчит. Кидает брызги. Освещает пространство. Ега-биха удивляется, что вот её железная ступа сварилась, а деревянным чашам всё равно. Думает, беспокоится, что и ей самой попасть в кашицу никогда не поздно. Но в некоторых чашах, разглядывает Ега-биха, вода и цветы, дивные, вроде тех, из которых венок на божестве. От него греет такой силой, которую Ега-биха не чуяла от самого крупного Горыныча.

Божество протягивает ей деревянный мяч, со снесённым верхом. Тоже как чаша, но совсем круглый и шерстяной на ощупь. Ега-биха нюхает, пахнет съедобно. Внутри молочное мясо и прозрачный сок. Ега-биха выпивает его через края мяча, вкус невиданный и очень сладкий. Ега-биха хочет пожевать молочное мясо, поняла уже, что чаша – зверь или плод, отрывает шёрстку, оголяя мясо, но не может без зубов, хватает губами его по краешкам похудевшим ртом. Она вспоминает, вытаскивает из сумки железную челюсть. С трудом вставляет её в пасть, но губы даже не смыкаются: связка железных зубов покорёжена от втыкания в камень, поднимания Ега-бихи наверх. А некоторые зубы и вовсе подтаяли от жара, расплавились, слиплись друг с другом или натекли по сторонам. Божество поднимает руку, железная челюсть взлетает из Ега-бихиных пальцев, окунается в чашу с огненной кашей, купается там. Ега-биха молчит, приужахнулась. Божество поднимает руку, челюсть вылетает из огненной чаши, окунается в чашу с водой, плещется там, шипит, остывает, потом возвращается в лапу Ега-бихи – новенькая, блестящая, с новыми ровными зубами. Ега-биха вставляет её в рот, радостно клацает, разрывает мяч с мякотью когтями и зубами одновременно и съедает его, выплёвывая шёрстку и куски деревяшек. Божество всё это время ждёт спокойно и смотрит. Ега-биха спохватывается, собирает остатки плода к себе в сумку. Потом тоже начинает глядеть на хозяйку.

Та говорит на общем и древнем магическом языке, полном вежливостей, формальностей и ритуальных фраз. Ега-биха знает его, но давно не использовала. Почти никогда.

Божество рассказывает, что её зовут Пе́ле. И что приветствует гостью. Божество говорит, что оно божество этого вулкана и других, этого острова и других. Ега-биха думает над тем, что значит вулкан, копается в памяти, находит гору, гору с огненной кашей, так и есть.

Пеле ждёт, собирается слушать.

Ега-биха с железным русским акцентом просит прощения, что появилась без приглашения, благодарит за угощение и приют, говорит, что она Ега-биха, живёт в лесу, на несильном севере, летела на своей железной колеснице по делам у себя на родине, её схватил чужой ветер, много часов нёс и сбросил сюда, в нутро огненной горы, колесница расплавилась в каше, а сама Ега-биха по стене горы залезла сюда.

Пеле выражает соболезнования по поводу её колесницы и всей этой ситуации, объясняет, что ветер этот такой же ей чужой. В последние десятилетия в мире стали появляться ветры, чужие всем божествам, рождённые от избыточной деятельности людей. Они бродят где хотят, в воде, над водой, по земле, даже под землёй, делают что хотят и никого не слушают. Пеле спрашивает Ега-биху, небесное ли она божество?

Ега-биха говорит, что нет, скорее лесное. И она не божество, ааааа, само-по-себе-существо. Была когда-то божеством, много чего такого делала божественного важного, а потом всё переменилось, пришли с крестом, то да сё – ну и всё.

Пеле спрашивает, как Ега-биха взаимодействует с людьми? Поклоняются ли они ей до сих пор? Уважают, боятся, приносят подношения или приношения? Она показала на блюда с цветами и разными плодами и орехами, волосатыми или зелёными. Ега-биха поняла, что это и есть подношения.

Она думает, и отвечает, что уже давно их не видала. Людей. Живых. Приношения когда-то носили, но это до креста. Потом приношения она стала собирать сама.

Пеле спрашивает: как, в колеснице? Прилетая в деревни, грозно глядя и разговаривая с ними?

Ега-биха отвечает, что чаще забирала тех, кто приходил к её дому и что-то требовал у неё, хотел своровать. Иногда не забирала, отпускала. Ну если была сытая или человек ей казался необычным, сильным или забавным. Но чаще всего она превращалась в молодую красавицу и сама выходила к людям в поля, в деревни, на ярмарки, сама заманивала их игрой, игрушкой, сладостью, забирала и съедала у себя дома.

Пеле просит Ега-биху превратиться сейчас, ей интересно, как выглядят люди у той в стране.

Ега-биха думает. Решает попробовать. Для себя. А то сидит эта Пеле, бессмертно молодая, красивая и сильная, а Ега-биха чего. И она тужится. Старается, пытается, кожа кое-где разглаживается, волосы прожилками приобретают желтизну, спина выпрямляется, шея, ноги, руки, спина растут, в мутных глазах голубеет, когти чуть уменьшаются, длинные груди ползут. Ега-биха выдыхает и всё возвращается обратно. Чешет голову, где в волосах появились и чуть задержались жёлтые прожилки. Говорит, что не сможет. Нет силы в чужой земле.

Пеле предлагает ещё ниу, Ега-биха догадывается, что это шерстяной орех. А может быть, она хочет съесть кого-то из людей её острова?

Ега-биха отвечает, что в женщину она давно перестала превращаться. И людей жевать тоже. Сейчас она питается грибами, кашей, хлебом, если охота, может поймать зайца.

Пеле спрашивает почему. И пододвигает ей тарелку с плодами.

Ега-биха берёт когтистой лапой ниу, распарывает его, пьёт, жуёт молочное мясо. Очистки с шерстью кладёт в сумку. Пеле меняет скрещенные ноги и готовится слушать.

Ега-биха рассказывает, как к её «отдельно стоящему дому» (не нашла она слова «избушка») однажды пришёл человек из красивых, интересных, смешных, с большим будущим. Сын купца. Это Ега-биха, которая в лесу собирала грибы, всё это унюхала, ещё до того, как он увидел её жилище. И вот пустила Ега-биха магию, от которой кости людей и зверей на заборе превратились в цветы и листья, не такие дивные и красивые, как на голове Пеле, но тоже ничего. Избушке Ега-биха велела развернуться к калитке, сесть, и сидеть тихо. Внутри дома выбелились потолки. А так у Ега-бихи было в те времена убрано. Вот только иконы в углу пришлось намалевать чарами. Сама Ега-биха превратилась в красивую и нестарую женщину с длинными жёлтыми волосами, алыми устами, белыми зубами, прямым станом, голубыми глазами. Она так и вышла из леса встречать Сына купца. Уже на подходе вспомнила, выкинула из корзины мухоморы, оставила только съедобные для людей.

Сын купца заблудился в лесу и тут же был очарован Ега-бихой. Она его накормила, помогла ему помыться (согрела специальное помещение для мытья, ну и воду нагрела), уложила в чистую постель. И сама туда пришла. Иконы за ночь растворились, но Сын купца был так счастлив, что не заметил. И Ега-биха обратно их наколдовала. Днём Ега-биха проводила Сына купца до нужной ему дороги, но с тех пор он начал к ней приходить два-три раза в неделю. Ега-биха его издалека унюхивала, готовила себя, избу, еду. Они с Сыном купца проводили ночи. Он так ничего не замечал. И даже когда Избушка не выдержала, приподнялась потрясти затёкшие ноги, Ега-биха уверила Сына купца, что это он от её настойки.

Сын купца звал замуж. Ега-биха тоже тогда сильненько влюбилась, впервые в жизни. Но отказывалась, говорила, что без приданого и безродная. Сын купца уговаривал, уверял, что за такую красоту его отец простит. Ега-биха задумалась, не умом, а сердцем, которое, как говорят люди, у неё из зелёного железа, но она не уверена. И решила выйти замуж за Сына купца, попросила дать себе отсрочку в несколько месяцев. Чтобы накопить силу для превращения в молодую женщину и жить первое время с Сыном купца спокойно. Так люди, не только дети, но и женщины, мужчины, даже старики, стали пропадать в недалёких от Ега-бихи деревнях ещё чаще. Забор принялся полниться костями, которые для Сына купца превращались в самые диковинные цветы.

Ега-биха полностью перешла тогда на человеческое мясо, совсем перестала есть хлеб и грибы. Пекла только пироги с ними и ягодами для Сына купца. Люди объявили на Ега-биху охоту. Сын купца не замечал происходящего, был слишком счастлив и отвлечён любовью. И вместе с тем думал, высчитывал, как лучше рассказать отцу про свою невесту. А отец был ещё и старшим в их деревне и не отвлекался от поисков ведьмы. Однажды всё же заговорил про неё. Отец был умный человек, стал выяснять, где невеста живёт и как выглядит. Не сразу, но постепенно Сын купца понял, куда тот клонит. Разругался с отцом и убежал к невесте. Это Ега-биха всё потом услышала из каких-то слухов, от своих ветров. Она не ждала жениха и была занята тем, что разъедала девочку лет двенадцати, и очень злилась, потому что девочка оказалась больная, с опухолью внутри, то есть несъедобная. А появился Сын купца, такой любящий, что кости на заборе ему по-прежнему казались цветами, Ега-биха прекрасной женщиной, а тело девочки – мёртвым оленем. Сын купца кинулся к невесте, стал ей рассказывать про отца, несправедливость, как её любит и что всё равно они поженятся. Ега-биха, ослеплённая голодом, не узнала, даже не унюхала любимого. Выдрала когтями ему сердце. Она не знает, увидел ли он перед смертью её настоящую или нет. Ега-биха принялась есть Сына купца и выела съедобное из живота, груди, спины, и обглодала обе руки и принялась обгрызать шею. Он был сладкий, здоровый. Избушка, как только Ега-биха напала на Сына купца, задёргалась, заплясала, пытаясь остановить хозяйку. Та перестала жевать жениха только когда Избушка перевернулась вверх лапами. Потолок стал полом. Утварь попадала. Тела Сына купца и девочки откатились от Ега-бихи в сторону. Она откатилась вслед за ними. Тела ударились о печь, и она ударилась о печь. И очнулась от едочного состояния. Увидела, что наделала. Принялась вырывать любимого обратно. Плакать о нём, даже превратилась обратно в прекрасную молодую женщину, потому что так ей было привычно находиться рядом с ним.

Ега-биха пробовала много раз вернуть Сына купца. Для этого она чистила совсем его кости от мяса, сухожилий, кожи. Закопала отдельно скелет и останки. Летала за живой и мёртвой водой. Брала её у своего одного родственника, который взамен попросил её наслать болезнь на несколько не платящих ему дань деревень. Выкапывала Сына купца, поливала его мёртвой водой, потом живой. Ничего не помогало. Ега-биха закопала Сына купца на своём дворе. Девочку полусгнившую тоже закопала, но в другой стороне. Не стала вешать их на забор.

Ега-биха на долгие месяцы перестала есть вовсе, залегла на печь от стыда и горя. Ждала, что её найдут люди из деревень и убьют. Но так и не дождалась. Потом уже узнала от ветров, что началась война и стало не до Ега-бихи. С тех пор она не ела людей, редко ела зверей, питалась грибами, ягодами, зеленью и хлебом. Ну и на людей больше не заглядывалась никак. Ни челюстью, ни сердцем. А раз людей не ешь, значит по её, по Ега-бихиному, в молодую женщину не превращаешься и сама по себе стареешь.

Ега-биха заканчивает рассказ и видит, что Пеле растрогалась её историей и плачет угольными слезами, которые во время полёта застывают и превращаются в вытянутые блестящие камни. Ега-биха хочет себе такой на своё ожерелье, которое осталось в Избушке. Из монет, зубов, костей и черепушек зверей и людей (найденных), некоторых драгоценных или простых, но странных камней. Хочет такую слезу, но стесняется попросить. Берёт с пола без спроса и кладёт в сумку, когда Пеле поднимается, отворачивается и не видит.

Хозяйка вулкана выводит Ега-биху по коридору снова в трубу над огненной кашей. Та поднимается из чрева волной-червём, по дороге застывая и остывая. Кланяясь плоской башкой, подлетает к хозяйке вулкана и её гостье. Большая и красивая Пеле ступает на башку волны, маленькая и сухая Ега-биха за ней. Лапы без обуви немного жжёт, Ега-биха надевает единственный левый ботинок. Волна-червь поднимает божеств из трубы, Ега-биха вдыхает чужой, другой свежий воздух. Видит остров, зелёный диковинный лес, и море-океан вокруг, не привычное смоляное, а бирюзовое как глаза Сына купца. Ега-биха ругает себя за такую впечатлительность от своих же рассказов.

Огненная червь-волна ползёт с горы, по лесу, выжигая на своем пути деревья, цветы и зверей. Доносит богинь[5] до моря, на белом, как снег, песке останавливается наконец. Пеле говорит, что слышит звуки машин людей. Надо спешить. Из скал выплывает каноэ. Пеле заполняет её зелёными и волосатыми орехами. Она говорит, что попросит знакомый ветер отнести Ега-биху до берегов страны её людей. Там к лесному божеству вернутся магические силы и дальше она доберётся до дома сама. Рядом дребезжит человеческая машина-стрекоза. Ега-биха низко кланяется до песка богине вулканов, садится в лодку. Пеле кивает знакомому ветру и тот уносит лодку Ега-бихи от острова по море-океану.

Ега-биха плывет много дней. Её поначалу укачивает, она привычная летать, но не плавать. Потом привыкает. Ветер подустаёт, не гонит лодку так быстро. Ега-биха пьёт и ест орехи. Они ей сильно надоедают, она вылавливает когтями из океана рыб и змей. Жуёт их. Сырыми или вялит в лодке на солнце. Некоторые ничего на вкус. Солнце палит, Ега-биха накрывается фуфайкой, но всё равно быстро становится загорелая. Однажды утром во время полного водного затишья и когда ветер, гонящий лодку, дремлет, море-океан расступается. Каноэ подлетает на волнах, Ега-биха вцепляется в бортики лодки и так удерживается в ней. Почти все орехи ниу высыпаются в воду. Это из моря выходит тот, кого Ега-биха характеризует как Чудо-юдо, хотя он больше похож на Змея Горыныча с одной головой. Чудо-юдо глядит на Ега-биху внимательно, потом узнает каноэ Пеле и быстро скрывается под водой. Море успокаивается, как ничего и не было. Ега-биха обнаруживает, что у неё осталось только два ореха. Солнце жжётся. Ега-биха говорит на древнем языке ветру, что пора ему ускориться нести её по назначению.

А обратно на острове вулканов было так. Как только Пеле вернулась домой, проводив Ега-биху, её слёзы-дети наплакали ей, что старуха украла одного из них, когда богиня-мать отвернулась. Волосы и глаза Пеле переливаются от ярости огненным свечением. Она посылает угря, тот догоняет ветер, дующий на лодку с Ега-бихой, и передаёт ему новое распоряжение от Пеле. Угорь успевает сделать то, что велено, а Ега-биха когтями выхватывает его из воды и съедает. Эта, думает она, особенно вкусная морская змея.

Через неделю, извяленная солнцем, укачанная морем Ега-биха причаливает к берегу. Выходит из лодки, бредёт по воде, хромает в одном ботинке и в кафтане на голое тело. Рубаха замотана у неё на голове. Обгоревшие коричневые груди с чёрными выползающими сосками касаются дна впалого живота. Ега-биха плюхается задом на песок и сидит со скрученной спиной, смотрит на песчаные горбы, усыпанные кочками травы. За ними скалы, пустыня с перекати-поле, такими же пучками травы и неуверенными деревьями. Длинный би́хин нос унюхивает нерусский дух, да она и так понимает, что это не южная и не восточная краюшка её страны. Ега-биха ощущает движение, медленно оборачивается. Лодка Пеле ускальзывает в океан, поддуваемая ветром. Ега-биха разворачивается к земле и глядит на неё. Она понимает, что богиня вулканов узнала про кражу своей слезы и приказала доставить Егу куда-то совсем не туда. Но не знает, что Пеле отправила её на родину не к Ега-бихе, а на родину к себе. Туда, откуда когда-то приплыла сама Пеле и люди, которые ей поклоняются.

Ега-биха ковыляет по пустыне с травяными кочками, похожими на лохматые бородавки, которых у неё самой несколько. Она копает когтями сухую почву, пробует её. Удивляется: здесь много незнакомых вкусов, а ещё это та земля, где сами люди когда-то ели людей. Земля горячая, жарится и колется колючками, но Ега-биха одной своей костяной ступнёй ощущает это слабо. Вдалеке она замечает странного зайца – огромного, не пушистого, с короткими ушами и длинным хвостом, напоминающим крысий. Ега-биха сначала думает, что это магический зверь, не может быть такой в природе, но учуивает, что никакой магией от зайца не пахнет. Он не убегает и не уходит, а упрыгивает на задних лапах, держа короткие передние перед собой. Ега-биха очень удивляется.

Ега-биха чует, что со стороны скал на неё глядит многоглазье. Она ковыляет дальше. Многоглазье продвигается вместе с ней. Ега-биха замечает змею, диковинную, длиннющую, большущую, светло-коричневую, с чешуёй-орнаментом. Многоглазье замирает. Ега-биха тоже. Змея ползёт мимо. Ега-биха ступает дальше, решает отдохнуть под редким сплющенным деревом. Садится носом прямо к скалам, к многоглазью, чтобы унюхать, что это такое за ней следит. Ветер дует от скал и она учуивает, что это какие-то магические, не очень мощные, но способные духи. Они выходят робко и осторожно из скал – высокие и тощие полутени. В лапах у них копья, но Ега-биха чует, что нечего бояться. Духов то ли десяток, то ли два десятка, то ли всего пять. Она не понимает, духи накладываются друг на друга. Они аккуратно подходят к ней, глядят многоглазно с интересом. Ега-биха знает, почему. Духи чуят, что она вроде магическая, но у неё нет способностей. Не понимают, кто Ега-биха такая. Она вздыхает. И машет на них когтистыми лапами и шипит, чтобы проваливали. Духи чуть пятятся, но возвращаются. Ега-биха решает подремать. Но духи ей не дают, стоят у неё над душой, не сдаются, и устраивают представление. Показывают Ега-бихе как добывать огонь и разжигать костёр, как строить дом и где искать еду, как плести рыболовную сеть. Рисуют копьями рисунки-объяснения, как охотиться на этих самых двуногих зайцев, птиц, как ловить рыбу, как отбиваться от змеи или от человека. Они дарят Ега-бихе копьё, она принимает, чтобы отстали. И кланяется. Духи уходят обратно в скалы.

Ега-биха строит себе дом из деревяшек, плетёт рыболовную сеть, как её научили духи. Питается рыбами и птицами, которых ловит в воде и у воды с помощью копья и сети, как её научили духи. Неделями следит за двуногими зайцами, разнюхивает их привычки и обычаи. Застаёт самую крупную из них врасплох, накидывает на неё сеть. Достаёт из её кожаной сумки двуногого зайца-ребёнка. Сама обмазывается его выделениями и относит недоноска далеко в пустыню. Его потом находят люди полуживым и отвозят в специальный центр для животных-сирот. Ега-биха обматывает наконечник копья в сеть. Залезает в сумку зайчихи, и та перестаёт плакать. Копьё Ега-биха берёт с собой, наконечником в сетке вверх. Зайчиха пытается вытащить его, но старуха крепко держит его. Она начинает сосать из розовых звериных сосков молоко. Зайчиха вылизывает седые биби́хины пакли и её морщинистую кожу и ускакивает вглубь пустыни с сумкой, вдвое больше прежнего с торчащим из неё копьём. Ега-биха сладко засыпает.