Труба шипела, Буйка шипела на неё. Кипяток прыскал, дымился, будто труба курила, кипяток лился на пол. Буйка влезла на льдину подоконника, а всё равно горячая вода уже просочилась сквозь валенки и носки. Чувствовалось горячо-мокро и мокро-холодно одновременно, то есть противно.

Несколько недель подряд до этого Буйка вместе со всем районом мёрзла. Околевали все – люди, домовые, животные. Человеческое население спало в куртках и дутых комбинезонах, звери лезли к нему под одеяла, жались к нему, домовые кулёмились во все накопленные тряпки, забирали что-то шерстяное дополнительно у жильцов своих квартир, сидели в кладовках и на полках шкафов. По ледяному полу даже ходить было больно. Буйка в двух парах шерстяных носков, в валенках, гамашах, двух юбках, нижней хлопковой и сверху тоже шерстяной, рубахе, войлочном шушуне, фуфайке, спортивной шапке и поеденном молью оренбургском платке ходила недобрая по квартире и заговаривала окна, подоконники, углы, стены, чтобы они не покрывались изморозью, не дубели. Они всё равно покрывались и дубели. Буйка выговаривала пар изо рта вместе со словами и дыханием.

Её Жиличка, которая, к слову, не владела по человеческим бумажкам квартирой, а снимала её, провела тут четыре года, теперь уехала за границы домового существования. Буйка не могла поехать с ней – хотя Жиличка знала о её существовании, они были близки, Жиличка звала Буйку с собой, – потому что домовые не могли жить за пределами родной страны. Может быть, только в соседних странах с похожим укладом, но это не точно и не сейчас.

Говорили, что домовые за пределами границ совсем не могут существовать, не могут работать, то есть любить чужбинные дома, производить магию для их поддержания, поэтому заболевают и умирают от тоски по дому и по себе прошлым. Говорили, что вывезенные домовые болеют чужбинной болезнью, нагоняемой местными Хозяевами[3] и другими магическими. При этой хвори вывезенные домовые лысеют, а потом неделями чуть разлагаются, чуть сохнут и распадаются на части, теряют сначала хвост и уши. Люди, живущие в одном доме с ними, мучаются от запаха, он прекращается, когда тела вывезенных домовых совсем превращаются в пыль. Иногда жильцы не выдерживают и переезжают, тогда вывезенные умирают без своих людей, в одиночестве, скуля, шатаясь, натыкаясь на свои отвалившиеся конечности.

Или вот говорили, что вывезенных из России домовых раздирали на куски местные домашние и другие магические, без всякой болезни. Подобных историй стало больше после начала человеческой войны. Их часто рассказывали давние деды, пускали слухами. Буйка догадывалась, что истории про вывезенных – главно-дедовские придумки, но боялась всё равно. Домовые тихонько передавали по цепочке из многоэтажки в пятиэтажку, из квартиры в квартиру, что на самом деле вывезенные не так уж и умирают и хвосты у них точно не отваливаются. Страдают да, но потом как-то приспосабливаются, узнают местную магию, тамошних магических, те, бывает, им помогают, выучивают их заклинаниям на новом языке. И вывезенные мешают их со своими. И работают с новыми домами, иногда даже любят их, переезжают, если надо, за своими людьми, держатся их, помогают, а если к стенам сильно привязываются, то даже за людьми не едут, а работают, домолюбят. Живут, даже перерождаются немного в местных магических, даже меняются внешне, но не забывают своей магии, пользуются той и другой. Буйке не хотелось перерождаться, ей нужно было оставаться собой и у себя дома.

За день до аварии на котельной у Буйки похолодели уши, кончик носа, сделалось беспокойно. Она не могла заснуть, ходила в футболке Жилички с морским животным, легкой нижней юбке и сланцах. Батареи жарили ужасно, Буйка открыла форточку. Ей нравилось, что тут были окна-деревяшки, не пластик, владелец квартиры (по человеческим документам) так и не сделал тут современный ремонт. Жиличка с Буйкой сделали ремонтик, покрасили стены, прибрались, стало хорошо, домашне. После того, как Жиличка съехала, Буйка перестала петь, танцевать, домолюбить с прежней силой, новопокрашенные стены пожелтели по углам и на потолке, кладовка снова захламилась, в ванну пришла плесень.

За время жизни с Жиличкой Буйка сильно очеловечилась, даже потеряла свою мохнатость, нос принялся выпрямляться, делаться людским. Она подумывала тогда даже расстричься в люди. После скоропостижного отъезда Жилички Буйка заросла шерстью пуще прежнего, нос закрутился сильнее прежнего. Буйка, всегда статная и крупноватая, теперь помельчела, уменьшилась в размере. Замышела. Даже мылась она теперь раз в неделю, стала как все деды и дедки. Ела мало, жевала раз в два дня половину жареной крысы или одну вяленую мышь, которых продавали по подъезду домовые-дети.

Буйка подумала, что вот, она никуда не поехала, но всё равно переродилась. В грустную сторону, не как в прошлый раз, с Жиличкой. Ей это не нравилось, она сама себе не нравилась теперь. Из-за того, что квартира пожухла, погрустнела вслед за Буйкой, владелец жилплощади не мог её сдать. И кажется, он тоже уехал. Он никогда тут не жил, у Буйки не было к нему интереса или привязанности. Пара квартир в их доме и ещё десятки их района не досчитались людей. Некоторые опустели вовсе, это домовые поехали за своими людьми. Домовые соседних жилплощадей присматривали за брошенными стенами.

За день до аварии на котельной забеспокоилась не только Буйка, но все домовые района.

Они копошились, вздыхали, переговаривались сквозь стены, подвывали и работали-работали, домолюбили. Буйка бегала от стены к стене, от окна к окну, от трубы к батарее, от двери к другой, и заговаривала, заговаривала их от чего-то, неясно чего. Другие деды и дедки делали то же самое. Животные видели эту нервную домовую работу и нервничали сами, не ели или ели слишком много, выли, забивались под мебель, не хотели идти на улицу и наоборот пытались выбежать туда, несмотря на минус двадцать шесть градусов. Люди решили, что это из-за праздников и фейерверков.

Прорыв в котельной почувствовали все домовые одновременно. Сразу поняли, что стряслось. Принялись заговаривать и затыкать щели, нестыковки на рамах, стали просить, умолять стены, полы, потолки не пропускать холод. Магия чего-то работала туго. Кидали на пол человеческие тряпки и одеяла. Люди удивлялись, что вещи валяются, ничего ещё не знали. Стемнело, и во дворе принялись пускать разноцветные световые залпы. Они звучали, как взрывы. Домовые не могли сосредоточиться. В очередной раз люди отвлекали их от работы. Животные плакали, квартиры остывали.

Буйка надела леггинсы, потеплее юбку, тёплые носки и свитер, переобулась из сланцев в вязаные тапки. Она работала, заговаривала, но не сильно волновалась, люди очень пеклись о себе, завтра, она была уверена, всё починят их собственные домовые службы. Так у человеческих жильцов устроено, они платили деньги столько, сколько написано в бумажках, которые им кидали в почтовые ящики подъезда. Эти деньги оплачивали заботу о доме и квартирах. Владелец Буйкиного жилья всё оплачивал по интернету. Люди теперь тут не жили, и даже никто не приходил полить цветы или за счетами. Буйка раз в месяц сама спускалась и забирала бумажки, обнюхивала их, рвала и отдавала домовым-детям отнести на помойку. За услугу кормила их ирисками из сгущёнки и строго велела, чтоб кидали в тот контейнер, где переработка. Первый этаж с почтовыми ящиками – самое дальнее от квартирки, куда Буйка доходила за много лет, даже Жиличка не смогла уговорить её выбраться наружу.

Если бы оплаты долго не поступало, Буйку заставили бы разнарядить. Деды ругались, что домовые плохо следят за своими жильцами и должны значит расплачиваться. Домовые из квартир-должников обязаны были мыть подъезды своих многоэтажек или помогать в запущенных квартирах, или в жилье с очень старыми, или, наоборот, слишком неопытными домовыми. Самой страшной обязанностью считалась работа на улице: уборка крыльца подъезда или двора. Раньше деды пытались привить такую помощь по желанию, но все домовые оказались единоличными, заботились только о своих жилплощадях. Так появилась разнарядка – наказание домовых за людей.

Из-за наказания Буйка познакомилась с Платошей. Его жильцы были не слава богу, как он сам говорил. Они пили, не платили бумажки в почтовых ящиках, вовсе не извлекали их, Платоша тоже забывал, пока другие деды не нажали на него. И за жильцов его приговорили к помощи Буйке – молодой тогда совсем домовихе. В будущем главные деды планировали выдать её замуж, чтоб в доме был «настоящий» хозяин. Но Буйка на дедов плевать хотела, с домовыми делами справлялась лучше многих и никогда не собиралась замуж, любила хозяйствовать единолично. Платоша большее время своего наряда у Буйки лежал на ковре и рассказывал истории из своей долгой жизни, внутри них делился полезными и неполезными заговорами и советами. С Платошей они с тех пор дружили. Пока Жиличка жила тут, они виделись редко. Когда Буйкина Жиличка уехала, Платоша назвал ту предательницей, гордился, что его люди, даже их призывной сын, не трусы и никогда не уедут. И много чего ещё вывалил на Буйку, как из ужасного, злого тазика. Ей стало очень больно. Она тоже что-то наговорила. С тех пор они не общались и не виделись.

Тепло не возвращали. Внутри Буйку, да и остальных Хозяев грызла вошь предчувствия. И магия работала странно, словно не схватывалась, не завязывалась. Но Буйка решила успокоиться, дышать, начиная из брюха, как её научила Жиличка. Нельзя же всё время ждать только плохое. Буйка придумала лечь сегодня на человеческий диван, правда без постельного белья и всей этой ерунды. Но на диване, с подушкой, под одеялом, как прям не домовиха, а человеческая Жиличка. Так было не удобнее, но интереснее, а главное, Буйка очень скучала по Жиличке.

Спала домовиха ровно, а когда проснулась, в квартире торчал светлый утренний холод. Буйка надела ещё одни носки, гамаши на леггинсы, ватник, валенки. Ощущалось, что люди ещё долго ничего не починят, произошла домовая катастрофка.

Стены уже были холодные, Буйка ходила, гладила их, разговаривала с ними, уговаривала не терять последнее тепло. Её слова слабели, слабодействовали. Она чувствовала, что такое творится и у других домовых её многоэтажки.

Несмотря на кулёмость, Буйка принялась пританцовывать, чтобы согреться. Она напевала что-то своё обычное, но уже без сил и обычной страсти.

Буйка повертела ушами: в доме мощно потекло электричество в разных прорытых для него местах. До этого в подъезде раздавались звуки многократного таскания тяжёлого и частого пользования лифтом. Она поняла, что люди накупили радиаторов и теперь повключали их, чтобы греть себя и остальных обитателей своих квартир.

Буйка пожевала вяленую мышь, заварила чай на мяте. Она без жильцов в квартире не включала свет, чтобы не привлекать внимание с улицы, но пользовалась немножко электрочайником. Обогреватель, даже если бы Буйка его добыла, сильно бы повысил счёт за электричество. И считалось, что сами по себе домовые должны справляться с катастрофками домовыми способами.

В море-океяне, на острове Буяне под князь-дубом закопан сундук железный. В сундуке железном две тысячи триста семьдесят осемь монет златых и ни копейкой меньше. И лежат они там, полёживают, монеты златые, железом две тысячи триста семьдесят осемь и ни копейкой меньше, под корешками прочно и верно. Пусть хранится также тепло в стенах моих, домовихи Буйки, как монеты златые в сундуке железном, и не уйдет, не пропадет никуда. Аминь.

Буйка провела весь день, читая заговоры, этот и разные другие. Легла снова на человеческий диван во всей своей одежде и под пледом, а сверху под одеялом. Проснулась она в три сорок семь в ледяном царстве-государстве. В темноте она хорошо видела и сейчас различала, как от её дыхания исходит пар. Буйка укутала шею и голову в дырявый от моли шарф. Забрала одеяла и пошла делать себе нору на полках в кладовой, чтобы доспать.

Люди в шубах, пуховиках, дублёнках как сидели дома, так и вышли на улицу, собрались вместе, видела Буйка из окна. На балконе девятиэтажки напротив человек повесил широкий ватман со словами: «Мы замерзаем». А на лоджии девятиэтажки-близняшки, развёрнутой чуть боком к Буйкиной, на куске обоев нарисовали замерзающий смайл, с зубьями и синим льдом на голове. Буйка знала много стикеров и эмодзи от Жилички.

Во двор приехал фургон с эмблемой на боку, оттуда вышли люди с камерой, ещё вокруг появились люди с телефонами. Жильцы принялись скандировать название улицы и что они замерзают. Буйка знала всю скучную человеческую динамику, двор был маловат, чтобы сюда кто-то приехал из людских главных, снимающие уехали и ушли через двадцать минут. Обозначающие свою проблему кто разошёлся по домам, кто потёк в сторону администрации.

Следующей ночью Буйка не могла заснуть от холода. Она ворочалась, решила чуть повыть, даже когти стали ледяными, как полозья. Надела митенки, сноубордическую куртку Жилички. Та её оставила без надобности. Буйка повыла сильно две минуты, потом передумала. Ну что ж это такое. Что же это такое.

Платоша пришёл на третий день катастрофки. Принёс бутылку фикуски. Сказал, что заявился бы раньше, но надо было «затянуть квартирки бока». Платошино жильё было обдуваемым углом, соседствующим с одной стороны с Буйкиной квартирой, с двух других – с улицей. В квартирку вселилась Аляска, сказал Платоша, но без злата, добавил. Буйка ходила в митенках от гордости, плохо сгибающимися пальцами она достала две ёмкости, одну уронила, но хорошо, что это была металлическая кружка.

Они выпили по половине тары и пошли работать, топить лёд на окнах, разгонять холод, заразивший стены и полы. Каждый по-своему. Буйка работала в комнате, Платоша ушёл в кухонный дубак.

Буйка соскучилась по топорным заговорам Платоши. Они часто срабатывали. Платоша пытался учить Буйку так действовать, но она говорила, что у неё собственный инструментарий. Платоша как такое слышал, харкал и сплёвывал в раковину, или даже в угол.

Они обсудили, что заговоры действуют сейчас плохо. Что-то происходит, да. Тяжёлое время, да. Но они понагрели немного квартиру. Буйка снова разлила уже по целой кружке. Сидели на кухне на табуретках, не доставая пол. Буйка в валенках, Платоша в дутиках.

Платоша удивлялся, как Буйка омышилась, озверинилась, одичала, окротела, заросла нательной шкурой после Жиличкиного отъезда. Небывалую заброшенность дома он заметил ещё раньше. Но он молчал про это, хотя Буйка понимала, что он это думает.

После Платошиной помощи и фикуски Буйка впервые за три дня почувствовала, что её телу тепло. Сняла шерстяной платок, горнолыжную куртку, даже рассупонила фуфайку. Платоша поставил на стол сделанную из валенка шапку, расстегнул шубу из кошки. Он сшил её сам, лет семьдесят назад. Рассказывал когда-то, откуда взял кошачьи шкуры, но Буйка предпочла забыть это. Дутиков Платоша не снимал. Пил и зло глядел на трубу, идущую от батареи вверх. Буйка догадывалась, что он думал, но пока у неё не хватало сил, чтобы уговаривать батареи не копить лёд.

В соседнюю квартиру сверху позвонили. Домовые знали, что это люди собирают совсем слабых жильцов, больных и немолодых, чтобы отвозить в пункты обогрева. У соседей никто не открыл, потому что они уехали и увезли свою бабушку. Может быть к родне или в отапливаемый дачный дом. К Буйке не позвонили, у неё по документам тут проживал молодой и здоровый человеческий мужик.

Платоша сказал, что его молодой жилец уехал к «своей» в другой район, она снимает квартиру, где сейчас топят. Родители мёрзнут, смотрят телевизор. Звал их с собой, но им не нравится его девушка.

Буйка мотала валенками. Домовая кровь разгонялась под её шкуркой от этого движения и алкоголя. Платоша спросил, есть ли новости от Жилички. Буйка покачала шапочной башкой. Из-за копны давно не мытых и не чёсанных волос спортивка сползала вверх и сидела зелёным куполом на Буйкиной макушке. Раньше Жиличка раз в три дня терпеливо и заботливо мыла и расчёсывала Буйкины волосы. Даже пыталась их сушить феном, но Буйка шипела и убегала.

Платоша и Буйка ощущали, как во всей девятиэтажке домовые пытаются уговорить бетон, металл, стекло, мёртвое дерево. Странно, что суть их магии была в уговорах мёртвой материи ожить хоть на немного. Почти не работало.

Ничего не происходило, никаких общедворовых, общедомовых или хотя бы этажных дедовских сборов. Взрослые деды затаились, не давали ни на что разрешения, не одобряли совместные собрания, даже не призывали помогать друг другу. Платоша сказал, что даже в девяностые такого не было. А потом подумал, и молвил, что даже в войну такого не было. Буйка хотела сказать, что сейчас тоже есть война, но почувствовала, что не осилит спор.

Их дом превратился в ледышку-многоэтажку, торчащую посреди двора, в шайке других ледышек-многоэтажек. Люди пытались бороться, покупали обогреватели, звонили, жаловались, ругались, выкладывали видео в интернет. Люди-ремонтники трудились в котельной, люди-помощники развозили одеяла и ещё какую-то якобы тёплую ерунду. То есть даже люди пытались барахтаться в этой проруби. Деды же молчали, не собирались вместе, работали по своим квартирам, домолюбители, заговаривали единолично, иногда домососедствами, но не обсуждали происходящее.

И Буйка, и Платоша, и остальные домовые понимали, что эта котельная история – доказательство того, что они – деды, дедки, их детки, не Хозяева своих домов, как бы они себя ни звали. И люди-жильцы тоже не хозяева, а настоящие владельцы – неизвестные, бывало, нездешние люди, решающие что-то насчёт родных квартир домовых, игнорирующие что-то насчёт них, не справляющиеся с чем-то, для жильцов и домовых сильно страшным. А иногда – и вовсе, хозяином оказывался – никто – просто случай, собранный из множества человеческих ошибок, пропусков, замалчиваний, недосмотров. Как эта историйка с котельной. Платоша занудно рассказывал, каких человеческих начальников уже задержали-арестовали, люди очень ловки в этом, делу не помогало. Он выпил ещё кружку и сипло спросил темноту, зачем мы, домовые, тогда вообще нужны. Буйка высыпала в тарелку новую порцию хрустящей моли-закуски.

Сидя сейчас в темноте, они оба с Платошей услышали, как их девятиэтажка прекратила гудеть электричеством. Сеть не выдержала столько жадных радиаторов сразу. Холодные люди занервничали, заругались пуще прежнего в своих бетонных коробах. Платоша матернулся. Буйка тихо проговорила:

Платоша оставил ей бутылку с остатками фикуски и ушёл прожиживать темноту в своей квартире, чтоб жильцы не сломали ноги. Буйка допила настойку и легла в нору спать.

К следующему вечеру люди выдали людям назад электричество. Буйка в темноте рисовала маркером на окнах и стенах цветы и деревья в простой своей манере. Это портило ремонт, но ситуация была безвыходная. Так Буйка хотела обмануть квартиру, что в ней весна. Чуточку помогло почти сразу, стало на три градуса теплее. Буйка во время рисования в окне увидала подвисших в воздухе прямых огненных змеев. Они отражались-плавали в её больших рыжих глазах. Она разглядела, что это горят провода электропередач, натянутых через воздух двора. Вышли люди-жильцы, поснимали на телефон, потом приехали люди-ремонтники, смотрели с ужасом на летящих огненных змеев. Такого не было никогда ни с ней, ни с ними, Буйка знала.

Но квартирка на следующий день уже догадалась, что цветы не настоящие, и сделалось холоднее прежнего. Платоша забегал в последующие дни, помогал Буйке снова прогонять холод из стен, и они вместе учились тихонько, словами топить лед в трубах. Ситуация была редкая, готового заговора не было, Главные деды ничего со своего верху не пустили, поэтому каждый домовой и каждая домовиха придумывали что могли, поодиночке или соседями. Магия не ложилась на реальность, будто все они, родные домовые, находились не в своей стране.

На третью неделю, когда и покрытые шерстью домовые, и лысоватые люди уже привыкли к тому, что они в квартирах живут, будто на улице, просто с бетонными загородками, и в немолчании роняют изо ртов пар, как цветы с драгоценными камнями или змей с лягушками, котельная выдохнула и слабо зажила. Тёплая вода потекла по ЖКХ-венам района. Постепенно, робко, деликатно в некоторые дома. До каких-то она со временем дошла уже горячей, обычной, напористой, например, до Буйкиной девятиэтажки.

У длинных труб короткая память, они позабыли, что такое горячая ржавая кровь. В разных домах и квартирах начались кипятошные фейерверки. Трубы лопались, плакали кипятком, выпускали пар. Люди оттаскивали детей, зверей, бежали в подвал перекрывать общее отопление. Домовые пытались остужать текущую воду, замедлять её. От них было мало толку.

Труба шипела, Буйка шипела на неё. Кипяток прыскал, дымился, будто труба курила, кипяток лился на пол. Буйка влезла на льдину подоконника, а всё равно горячая вода уже просочилась сквозь валенки и носки. Чувствовалось горячо-мокро и мокро-холодно одновременно, то есть противно. Буйка глядела, как под ней разливается горячая ржавая каша. Через стенку Платоша стуком спросил: чего такое. Буйка в кипятошных парах вспомнила свои годы тут, склоки с домовыми, романы с ними, первую жиличку-владелицу, её внука, теперь уехавшего, разных жиличек и жильцов, праздники, грязь, болезни, редкие недоремонты, заливы соседей, жизнь с последней Жиличкой, её отъезд, месяцы тоски, три недели ледяного царства. И всё это в этой её квартире, для которой Буйка не могла ничего толком сделать. Ни магией, ни иначе. Зачем мы вообще нужны?

Буйка вдруг спрыгнула с подоконника на диван, преодолевая горячее болото, выскочила оттуда в коридор, а там на лестничную клетку и понеслась вниз со своего седьмого, оставляя на ступенях следы от мокрых валенок. Её бег был слышен, некоторые домовые выглядывали из-за дверей и удивлялись. Буйка долго билась в железяку двери, а потом вспомнила и нажала на кнопку справа. Она выскочила в уличный мир, и он глотнул её морозным кусом, но не удивил нисколько.

Платоша – умный, ходил по мокрополой Буйкиной квартире в рыбацких сапогах своего старшего жильца и звал её, искал. Выглянул, наконец, в окно и увидал её посередине двора, задравшей башку на их девятиэтажку. Та была кровоточащей ржавой ледышкой. Лапы Буйки холодели в мокрых носках и валенках. Она глядела на дом с улицы впервые за пару десятков лет и только удивлялась его некрасивости и брошенности. Кроме этого она не чувствовала ничего. Буйка больше не домолюбила ни эту девятиэтажку, ни, главное, свою квартиру-царство. Зачем она вообще нужна? Зачем я вообще нужна?