Ега-би́ха живёт, живёт и живёт. Её маленький деревянный дом находится на поляне, которая выдрана неровным куском в самой глубокой глубине тёмного леса. За Избушкой тоже высокий и плотный лес. Но он вроде как забор. В него заходишь, с разрешения Ега-бихи, и через скоро оказываешься на берегу Смородины. А там уже и Калинов мост. Ега-биха много работает. У неё не убрано и пыльно. У неё нет времени заниматься хозяйством. Она встречает на крыльце людей, которые вышли из леса на поляну со стороны яви и заглядывают к ней во двор. Избушка почти всегда повёрнута передом к калитке. Только для самых буйных и злых дом поворачивается глухой стеной. Когда человек заходит в Избушку со стороны калитки, то Избушка приподнимается на желтоватых куриных ногах в редких перьях. Ноги переминаются, трясут когтистыми ступнями, отталкиваются ими от земли и разворачивают Избушку дверью от поляны к густому лесу, где течёт Смородина. Иногда Избушка не вращается до куда надо и глядит потом на лес боковым окошком. Но ничего. Люди или человек после поворота выходят из Избушки и направляются в лес. Зачем Ега-бихе убираться, когда у неё тут проходные двор и дом.
Забор вокруг Ега-бихиного участка сделан из человеческих костей, реже звериных. На частых кольях – черепа, иногда они вздыхают или воют. Многие люди толпятся у калитки, боятся, не заходят. Только дети бегают, играют, иногда вытаскивают кости и черепа с забора. Взрослые ругаются. Черепа почти никогда. Только если дети отломают кусок кости. После того, как яблоко солнца закатывается за лес, глазницы черепов загораются, как фонари. Так в густой темноте люди, оказавшиеся в дополянном лесу ночью, выходят из леса на их свечение.
В правом кармане Ега-бихиного передника живёт, живёт и живёт Родная речь. Когда нет посетителей, Ега-биха расстилает короткошёрстный ковёр и выпускает её поползать. Когда ест сама, то сажает Родную речь в блюдце с вареньем или сметаной. После Ега-биха вытирает её полотенцем, чтобы не липла. Когда Ега-биха забирается на печь поспать, то выкладывает Родную речь на подушку рядом. Родная речь обижается, если варенья мало или если Ега-биха уделяет ей мало внимания.
Вот Родной речи когда не додали варенья, то она пытается уползти по пыльному натоптанному полу. Дом почувствовал полом, задрал крыльцо-брюхо вверх, и Родная речь вместе с утварью откатилась прямо в печь, хорошо что остывшую. Или вот дом дремлет, Ега-биха во дворе набирает воду, никто не может кроме неё набирать эту воду, Родная речь выползает уже на порог, там её берёт в руки ребёнок, ожидавший Ега-бихиного приёма и отправки к Калиновому мосту. Мальчик играет с Родной речью, подкидывает, ей нравится взлетать, а потом он вытаскивает острую кость из забора и принимается тыкать в сосочки Родной речи посредине и на самом кончике её тела. Та сердится, изгибается змеёй, отпружинивает от почвы и влетает мальчику в рот, пододвигает мальчиковый язык и присоединяется. Ребёнок заговаривает вдруг взрослым высоким голосом о людях в автобусах. О людях в автобусах. О людях в автобусах. Все на дворе принимаются смотреть на мальчика и слушать его. Избушка просыпается, наклоняется в сторону ребёнка. Ега-биха подбегает к мальчику и выуживает у него изо рта Родную речь.
Родная речь не разговаривает сама, вообще не издаёт звуков. Ега-биха не любит говорить. С приходящими людьми пару слов не свяжет, чаще когтистым пальцем показывает, куда идти. Но с Родной речью она говорит, поёт ей и иногда даже читает. У Ега-бихи шкаф с книгами за дверкой. Родная речь очень нудная, любит, чтобы Ега-биха читала одни и те же сочинения и одни и те же страницы. Ега-биха читает, Родная речь гордится. Собой. У неё классический вкус, но Ега-биха понимает почему. У Родной речи есть работа. Раз в три дня Ега-биха варит кисель, остужает его у маленького окошка на подоконнике, затем помещает туда Родную речь. Сутки Родная речь плавает в киселе и соединяется со всеми другими языками людей яви, которые говорят по-русски – хорошо, плохо ли, чисто ли, или с ошибками, является ли для них русский первым, или вторым, то есть не родным, не материнским, или они только учат его, или только думают на нём, или только говорят, но не пишут, или пишут, но не говорят. Для неё не имеет значения географическая точка языка, кровная или паспортная национальность человека им пользующегося, всех их поддерживает, напитывает Родная речь Ега-бихиным киселем. Если Родная речь забросит эту работу, то люди хуже начнут подбирать слова, труднее общаться между собой, не смогут договариваться, знакомиться, писать, чего-то делать новое, учить другие родные речи и вообще понимать кого-либо, язык перестанет меняться и жить. Поэтому Ега-биха запрещает Родной речи выползать даже на двор.
Когда Родная речь в киселе наработается, то начинает стучать о стенки кувшина. Ега-биха достаёт её пальцами-колотушками, вытирает специальным полотенцем, вышитым Ега-бихой, хотя она не рукодельница особо, кладет Родную речь на печь или к себе в карман. Родная речь долго потом спит. Когда просыпается, любит послушать что-то любимое простое. Например, как Ега-биха читает очень старую книгу с именем Родной речи на обложке, где только отдельные буквы и слова и коротенькие тексты. Бывает, люди уже стучатся, или слышно, как они ругаются в очереди на дворе или за калиткой, а Ега-биха всё читает Родной речи книжку с её именем.
Ега-биха очень устаёт на двух своих работах. У неё есть взрослая дочь, которая живёт в лесу со стороны яви и охраняет поляну с Ега-бихиным домом от живых. Иногда ловит мёртвых, тех, которые сразу соображают, куда попали, и пытаются убежать обратно через лес. Ега-бихина дочь с ней не разговаривает, потому что мать много лет назад запретила ей уйти жить к людям и превратила её в кобылу. Дочь Ега-бихи не помнит, как она выглядела человеком. Она может превращаться в лосиху, волчицу, птицу, лягушку, но в женщину никогда. Дочь Ега-бихи продолжает делать свою работу, но с матерью даже не здоровается, когда встречает.
Ега-биха однажды так устаёт, что перестаёт принимать людей. Она тощими ладонями гонит всех за калитку. Некоторые не хотят, три дня тут уже стоят, иные целыми семьями. Тогда дом поднимается и выпихивает, выпинывает огромными птичьими ногами народ за калитку. Один человек дерётся, бьёт куриную ногу поленом. Избушка злится, хватает человека своими тремя куриными пальцами левой ноги и вышвыривает его за забор в поле. Он летит и кричит, остальные глядят со страхом. Ега-биха запирает калитку на засов из трёх рук с тремя перстнями – с рубином, алмазом и изумрудом. Никто никогда не берёт их. Кости по всему забору сходятся ещё плотнее. Ещё не стемнело, а глазницы черепов загораются. Ега-биха спит на печи. Что делать, люди все легли в поле ждать и заснули. Если Ега-биха спит, то и они.
Ега-биха спит, спит и спит. Так устала, что даже забыла Родную речь вытащить из кармана. Родная речь выползает из передника, скатывается с печи. Плюхается на пол, но Избушка спит, не чувствует, хоть светло ещё, и колодец спит, и даже черепа-сторожа заснули. Родная речь у двери прыгает на бочку, оттуда на засов запрыгивает и его открывает. Дверца чуть жалобно скрипит, говоря, что Родная речь опять уползает, но ни Ега-биха, ни Избушка не просыпаются. Родная речь по ступенькам скачет лягушкой с крыльца и ползёт по двору тихонько. Обходит его весь, скучно. Решает сползать поглядеть на свой народ, хоть и не живой уже. Родная речь она или нет. А перед ней три руки костяные засовами, с истлевшими рукавами, с тремя перстнями – с рубином, алмазом и изумрудом. Родная речь тихо плачет от обиды, льются слёзы из ворсов на её теле.
Родная речь сидит у калитки и плачет. Совсем стемнело. Ега-биха всё спит. Тут справа по забору лезет человек, тот самый, который не хотел уходить из Ега-бихиного дома и которого Избушка выкинула. Человек собирается заносить ногу, чтобы перебраться внутрь, тут от движения просыпается ближайший череп, зажигается, воет по-особенному и выпускает из глазниц в перелазчика огонь. Тот хоть мёртвый, а вспыхивает и прогорает в скелет. Родная речь сидит ни жива ни мертва. Новый скелет падает головой во двор, а ступнями всё за забор держится. Все черепа загораются, воют, кости на заборе ползают, скрипят, люди за забором просыпаются, пугаются. Ега-биха и Избушка просыпаются тоже. Родная речь соображает, прыгает ещё горячему скелету на голову, обжигаясь, заползает по нему на забор, а оттуда уже плюхается боком на сухую траву. Ползёт по полю, уворачиваясь от ног мятущихся людей, которых ей уже не посмотреть, слишком страшно, и направляется к лесу.
В лесу Родной речи жутко, холодно и колко. Она думает пойти назад к Избушке, но не знает куда. Деревья за ней и над ней сомкнулись волной. Родная речь в настоящем лесу впервые за много лет. Он живой, тёмный и громкий. Тут пищат, плачут, рычат, дышат. К языку приближается кто-то, не такой крупный, как человек, Ега или Избушка, или как волк, но Родной речи чуть крупнее. Та замирает, её изучает влажный и мягкий нос, потом лижет мелкий шершавый язык, а сверху и по бокам колется. Родной речи становится щекотно, она передёргивается, ёж отбегает. Родная речь ползёт, ползёт и ползёт дальше. Её колют еловые иголки, перелезает через бревно, прыгает с него, неудачно, брюхом, и еловая игла втыкается ей прямо в самое нежное место на кончике. Родная речь плачет, потом пытается вытащить иголку, чешась о низ бревна, но игла заседает ещё сильнее. Родная речь плачет, плачет, плачет и плачет. Ползёт дальше. Слышит удары по дереву и дыхание. Человеческое, живое. Темнота расступается, но как-то не так, как обычно, а жёлтым электрическим светом. Дровосек рубит березу, а во лбу у него горит электрический свет. Родная речь слышит приближение кого-то магического, но не Еги. Забирается в сапог Дровосеку. К нему подходит большая волчица, принюхивается и рычит. Тот не выпускает пилу и убегает, как может. Родную речь трясёт в голенище вверх и вниз, вверх и вниз.
Родная речь просыпается на вязаной салфетке от прикосновения холодного металлического предмета. Чует много разных новых запахов. Из родных – пыль, но ещё тут табак, духи и водка. Родную речь смазывают прям по больному месту мокрым. Потом снова касаются металлическим острым и вдруг становится ужасно-ужасно больно. Родная речь подскакивает, но её удерживает человеческая рука. Снова ужасно-ужасно больно, потом это заканчивается. Место, где была еловая иголка, снова смачивают водочным. Родная речь видит перед собой Учительницу-русского-и-литературы, которая протирает маленький металлический пинцет. Родная речь засыпает. Её накрывают ещё одной вязаной салфеткой.
Дровосек оказывается мужем Учительницы-русского-и-литературы. Они живут в одноэтажном деревянном доме в городе деревенского типа. По ночам Дровосек ходит пилить казённые деревья, ими потом они топят печь. Учительница-русского-и-литературы откуда-то знает, кто такая Родная речь. Делает ей комнату на полке, прибитой к стене. Укладывает туда вязаную шаль, подушечки, салфетки, а сверху помещает Родную речь. Она возлежит теперь почти целыми днями на этом всём вязании. Над полкой висят портреты двух бородачей. Родная речь знает, кто они.
Учительница-русского-и-литературы уделяет очень много внимания Родной речи, когда не в школе. Она готовит ей специальную еду – кашу или щи. Сначала кладёт её прям в тарелку с супом, потом понимает, что так та утонет, и перекладывает в маленькое блюдце и ложечкой наливает туда жидкость. Ложку за ложкой. Каши и супы Учительницы-русского-и-литературы почти всегда несолёны и несладки. Родная речь так отказывается есть, но потом немного привыкает. Если не доедает, Учительница-русского-и-литературы не переносит её из кухни, пока та не дохлебает.
У Учительницы-русского-и-литературы очень много книг, она читает Родной речи вслух часами русскоязычную классику. И прозу, и стихи. Родная речь не против, что-то из этих книг ей читала Ега-биха по её же просьбе. Но так много чтения Родная речь не слушала никогда. Она засыпает, начинает храпеть, Учительница-русского-и-литературы тормошит её и закуривает. Бывает, вместо чтения она рассказывает Родной речи, что та слишком много допустила жаргонизмов и заимствований, нельзя быть слабой и поддаваться людям со слабостями. Учительница-русского-и-литературы занимается Родной речью почти всегда, даже сокращает себе количество уроков и тетрадок на проверку. В квартире становится ещё пыльнее. Дровосек не умеет готовить сам, и теперь доедает то, что не съела Родная речь. Да другой еды и нет в доме. Учительница-русского-и-литературы и Дровосек живут бедно. Родная речь знает контекст, выучила его, подсоединяясь к языкам.
Родная речь сначала радуется, что ей не надо тяжело работать сутки через трое. Но потом беспокоится, что давно не плавала в Ега-бихином киселе. Как там люди разговаривают? Родная речь сама уже забыла. Знает только, как писали классики, как общались люди в девятнадцатом веке. Родная речь решается убежать. Ей всего лишь надо поймать ветер и передать через него Ега-бихе, где она и как. Учительница-русского-и-литературы никогда не выносит Родную речь на улицу. Та как-то просится погулять, тянется кончиком своего тела к окну, за которым балкон. Учительница-русского-и-литературы говорит, что ни в коем случае, потому что Родная речь может простудиться. Та пытается рассказать про кисель, присоединение к языкам, Ега-биху. Дети в школе всё труднее подбирают слова. Учительница-русского-и-литературы считает, что так на них влияет интернет, не связывает это с Родной речью, держит её у себя сокровищем, экспонатом. Та плачет по ночам по Ега-бихе, варенью, мёду, своему рабочему киселю и всем голосам, что она слышала и поддерживала.
У Учительницы-русского-и-литературы часто живут дети из школы, которых не забирают родители, потому что не могут или забывают. Родная речь давно уже не видела живых детей. Хотя дети всегда дети. Эти, живые, тоже рассматривают всё у Учительницы-русского-и-литературы дома. Одна девочка даже заглянула в шкаф и забрала оттуда что-то. Учительница-русского-и-литературы велит Родной речи не вылезать и накрывает её салфетками. Дети обычно голодные, Учительница-русского-и-литературы готовит на них тоже. Родная речь чувствует, что той сложно поделить кашу или суп между ней и ребёнком. Когда кто-то из детей тут, Учительница-русского-и-литературы кормит Родную речь в ванной. От детей, которые ночуют тут, пахнет не очень, Учительница-русского-и-литературы предлагает им помыться и забирает стирать их одежду. Девочки ходят в огромной байковой ночнушке Учительницы до пола и в синий цветочек, мальчики в рубашке и кальсонах Дровосека, пока стирается и сохнет их одежда.
Родная речь быстро научилась различать тех детей, кто просто скромно ест и спит у Учительницы, и тех, кто лазает по шкафам. В день, когда Учительница-русского-и-литературы особенно долго читает Родной речи урок про то, какие слова ей надо забыть, снова появляется эта девочка, заглянувшая в шкаф. Учительница-русского-и-литературы и Дровосек ложатся спать. Девочка засыпает на диване. Родная речь раскапывается наполовину из салфетки и ждёт. Девочка встаёт на охоту с рассветом, когда все спят особенно глубоко. Даже Родная речь дремлет. Девочка быстро замечает её, нюхает (вроде не тухлая), трогает, заворачивает в тетрадку и кладёт в рюкзак. Закапывает под салфетки керамического лежащего кота, собирается тихо и уходит. Она знает, что коровий язык, даже такой небольшой (Родная речь сильно похудела у Учительницы-русского-и-литературы), очень вкусный (ела в гостях три года назад). Ну и стоит тысячу рублей или две. Девочка с трудом будит свою не протрезвевшую мать. Та осматривает язык, говорит, что готовить такую гадость не будет. Нюхает его и продаёт Родную речь своей однокласснице и соседке из дома напротив. Та работает домработницей и поварихой у Генерала. Учились они обе в той же школе, в которой преподает Учительница-русского-и-литературы.
Так Родная речь оказывается у Генерала. Он и его жена живут значительно просторнее, чем Учительница-русского-и-литературы с Дровосеком. Столько позолоты Родная речь не видела даже в церкви, а это она только на кухне. Генерал заходит попить водички, замечает на столе в тарелке Родную речь и сразу понимает, кто она. Та как раз собиралась спрыгнуть на пол и доползти до приоткрытой террасы, чтобы поймать ветер. Генерал хватает её и относит в подвал своего дома, где у него подряд маленький спортзал, банки-закрутки жены и всё то, что Генерал и Генеральша решили не выбрасывать. Он находит старый вольер уже выросшего внука и сажает туда Родную речь. В подвале маленькие окошки, сквозь которые свет чуть ковыряет комнату. Но Генерал иногда жмёт какие-то кнопки на стене и становится не холодно. Он запрещает жене спускаться в подвал вовсе. Сам выносит ей огурцы и грибы в банках, когда она просит. Кормит Родную речь всё время мясом, варёной говядиной, свининой, бараниной, редко курицей. Родная речь и раньше не любила мясо, а сейчас и подавно. Она его и есть не может, только облизывать. А потом научается впитывать его сосочками в своё тело.
Генерал выстраивает на дне вольера тренировочную площадку для Родной речи. Выпиливает все отдельные части из дерева сам. Перетягивает верёвками. Заставляет Родную речь лазить по бревну и через него, быстро ползать по кругу, отжиматься. Параллельно Генерал ругает Родную речь, что она впустила в себя слишком много жаргонизмов и иностранных слов. И учит её во время каждого упражнения, что она должна следить за употреблением больше слов доброй, но военной тематики. Особенно среди молодёжи. Родная речь плачет и разрабатывает план побега. Она стала крупная и жилистая. Думает перепрыгнуть через стенки вольера, доползти до окна, допрыгать до него по банкам-закруткам, выбить стекло, выбраться и поймать ветер.
Не успевает. За ней приходит грустный Генерал в кровоподтёках и отдаёт Родную речь каким-то людям. Те сажают её в железный короб с дырочками для дыхания и уносят из дома Генерала, потом из города. Всё это Родная речь понимает по звукам и запахам. Потом её привозят куда-то совсем в новое место и везут по воздуху. Родная речь плачет оттого, что она летит, но не может посмотреть на землю с высоты. Когда полёт заканчивается, Родную речь перевозят в большой сильный и страшный город, про который она слышала и чувствует, что это он. Она знает его хорошо, тут больше всего языков скопилось в стране. Её везут куда-то, потом сажают в стеклянный короб. Дают совсем разную еду – то мёд, то хлеб, то мясо. Человек в халате всё время записывает. Он или другой, или ещё одна, женщина, кладут однажды Родную речь в пластиковую вытянутую печку. В иной раз нацепляют на Родную речь присоски, как лягушачьи лапы, лапы, фу, с гладкими верёвочками. Два раза качают у неё кровь. Родная речь зло извивается. Но хорошо, что ей никто ничего не выговаривает. С ней не общаются вовсе.
Родную речь привозят куда-то и сажают в тёмную железную квадратную коробку за круглым замком с совсем маленькими дырочками. Время от времени её достают, рассмотреть и показать, покормить немного. Комната небольшая, без окон. Это всегда люди, которых Родной речи даже запоминать неинтересно. Они никогда не говорят, словно не умеют. Еда очень разная и простая. То мятая картошка, то капуста, то снова каша. Потом её достают только покормить, не посмотреть. Комната становится пыльной. Это обычно делает человек в скучной форме, и Родная речь догадывается, что он её охраняет. Она несколько раз прыгает на пол и пытается уползти по грязному полу. Но сторож её ловит. Еда странная, то коричневые сладкие куски, вкусные, Ега-биха ей такие приносила, то сухая хрустящая картошка, то куски разного хлеба, свежие или не очень. Потом никто вовсе не приходит, Родная речь понимает, что про неё забыли. Она уже не плачет.
Ега-биха из-за шума не сразу слышит скрип дверцы о том, что Родная речь уползла. Она выбегает во двор. Видит скелет человека, прямым обгорелым бревном подпирающего забор. Слышит ворчащих и воющих черепов на кольях. Черепа мигают, мигают и мигают глазницами. Люди замолкают, понимают, что Ега-биха вышла. Черепа всё шумят. Она кричит им, чтобы заткнулись. Прислушивается. Наконец, различает слабенький скрип двери про то, что Родная речь уползла. Ега-биха проверяет свои карманы, обыскивает дом, залезает в печку. Возвращается на двор. Велит всем черепам повернуться и светить куда она хочет. Велит Избушке подняться, смотрит под её брюхом, туда направляют свет от глазниц все черепа. Родной речи и тут нету. Ега-биха злится. Вышвыривает когтистыми руками обгоревший скелет за забор. Тот плюхается на землю, люди разбегаются, он кашляет, приподнимается. Теперь в такой наружности пойдет в навь через Калинов Мост, если Ега-биха пропустит. Она надевает череп на кость факелом, выходит на поляну и кричит людям, не видел ли кто Родную речь. Никто не видел. Ега-биха обсвечивает глазницами, обсматривает своими глазами каждую душу. Родной речи на поляне нет.
Уже с неба стаскивают шкуру, наступает утро, и Ега-биха входит в лес полуяви. Деревья перед ней расступаются. Она садится на пень и ждёт. Долго ли, коротко ли, приходит её дочь, Ега-биха-младшая, в облике белой лосихи. Ега-биха хочет сказать ей, что так нельзя ходить в явной части леса, потому что такую лосиху люди попытаются поймать, но придерживает это. Она рассказывает, что Родная речь убежала прошлым вечером. И нужно скорее её вернуть, чтобы она не попала в дурные руки и чтобы не сгинула. Белая лосиха говорит, что Червяка в лесу не встречала. Она не любит Родную речь, ревнует её к матери. Ега-биха чувствует, что дочь чего-то знает, рассказывает ей, что Родная речь её внутриутробная сестра. Белая лосиха придумывает себе, если мать разрешит ей уйти в явь на поиски червяка-сестры, то она расскажет ей про то, что старик с электрической пилой из ближайшего посёлка уносил с собой что-то магическое. Но Ега-биха не разрешает Старшей дочери отправиться в явь. Она отправляет её встречать мёртвых и доставлять их в навь. Белая лосиха не хочет, она не любит мёртвых людей и мёртвое Царство. Но, чуть подумав, соглашается с условием, что мать вернёт ей хотя бы на время, пока она заменяет мать на работе, человеческий облик. Ега-биха соглашается и превращает Старшую дочь обратно в женщину. Та уходит к Избушке, Ега-биха просит лес полуяви плотнее сомкнуться, чтобы не пускать живых, и уходит на поиски Родной речи.
Железную коробку с Родной речью перевозят из пыльной комнаты по городу. Родная речь принюхивается и прислушивается, но устаёт – улиц, зданий, людей слишком много. А машина движется слишком быстро. Всё смешивается в кашу. При разгрузке железную тюрьму роняют наземь. Родная речь вываливается из открывшейся дверцы. Грузящий не замечает, закрывает, поднимает железную коробку и заносит без Родной речи в большой ангар. Родная речь жмурится сосочками от всего одновременно: света белого электрического, воздуха, звуков. Вокруг металлические ангары. Пахнет самым разным. Тут и хранят самое разное. За ангарами виднеется лес. Родная речь вспоминает, что должна поймать ветер, чтобы дать Ега-бихе знать, где она. Родную речь подбирают человеческие руки и сажают в короб с коровьими языками и заносят в соседний ангар, где холодно и стоят короба с другими частями коровьего тела.
На рынке с шатром-потолком ходят люди и покупают то, что станет их едой. Мясной ряд из аквариумов и люди в немного кровавых фартуках. Родная речь лежит за стеклом среди вырезок, грудинок, бёдер, ростбифов, огузков, ног, лопаток. Она тут одна представлена в качестве языка. Её не покупают, она дороговата. Родной речи холодно, как зимой, но тут не так морозно, как было на складе. Она смотрит на её народ, который она так давно хотела увидеть. Детей, женщин, мужчин, старых людей. Вот они ходят, разговаривают, жуют что-то, глазами ищут. Все, кто говорят её языком. Родная речь не знает, сколько прошло времени, с тех пор как она последний раз погружалась в кисель. Она слышит, что люди ещё говорят на её языке по инерции, по привычке, но слова часто теряются или заменяются другими, похожими по звучанию, или некоторые предпочитают не говорить вовсе, просто показывают пальцем на то, что им надо, виновато, потому что сами не понимают, почему не могут подобрать слова. Разучаются. Родной речи надо вернуться домой.
Люди бросают рынок на ночь. Запирают его. Многие оставляют свои товары. Родная речь и те куски коров, что не раскупили, тоже лежат в аквариуме. Родная речь глядит на входную дверь далеко от неё, закрытую. Тужится-тужится, тужится-тужится, вспоминает как это, делает магию. Вспоминает, как Ега-биха одним взмахом когтистых пальцев побеждает людей и магических, перенаправляет ветры, велит метле подмести избу. Впрочем, такого давно не было. Родная речь тужится-тужится, тужится-тужится, старается, тут из аквариума-витрины начинают выползать все оставшиеся коровьи части, некоторые повторяются, по две, по три. Выползает и сама Родная речь. Все оказываются на разделочном столе мясника. Родная речь ещё тужится. Куски мяса начинают, как по схеме, висящей на рыночной колонне, собираться-собираться, иногда прилегая по две, по три одинаковых части образовывать корову. Она получается без головы, но зато с хвостом и языком, конечно. Родная речь хотела бы промычать, но не хватает нужных органов в её звере. Корова спрыгивает с разделочного стола, скачет-скачет вдоль рыночных рядов, витрин с мясом, молоком, сыром, лотков с фруктами, специями и орехами и прибывает к двери. Корова Родной речи встаёт на задние копыта и бьёт передними копытами о дверь. Раз-два-три. На железной двери висит замок, но корова Родной речи сильная. Раз-два-три. Ржавый замок качается. Раз-два-три. Корова Родной речи не успевает толкнуть дверь третий раз, она рассыпается на куски, и Родная речь падает без памяти на пол среди мясных наделов.
Родная речь приходит в сознание только тогда, когда её покупает женщина Саша. Продавец-мясник достаёт Родную речь из компании коровьих кусков. Некоторых уже нет, то ли их купили раньше, то ли мясник не смог очистить, подняв их с пола. Саша несёт Родную речь в пакете. Родная речь слышит через досаду и пакет звуки города, людей, даже зверей. Саша у себя дома на кухне выкладывает Родную речь из пакета. Моет её под краном в холодной воде. Пытается нащупать, где снять кожицу. Сашины дети не живут с ней и вообще уехали, но она пригласила друзей на завтра и хочет поесть вместе с ними варёный язык. Она не знает, кто Родная речь на самом деле. Саша после рабочего дня, она сдаётся, решает отварить язык прям так. Ставит кастрюлю с водой на огонь. Солит Родную речь. Кидает сверху неё лаврушку и уходит по своим делам. Родная речь думает, что планировать тут уж что-либо некогда. Ей уже малотерпимо жжёт дно кастрюли. В кухню заходит пёс Саши, нюхает воздух. Родная речь отталкивается от раскалённого дна, выпрыгивает из кастрюли и падает на пол, прямо перед собакой. Пёс обнюхивает Родную речь и открывает пасть, чтобы её съесть.
Ега-биха давно не летает, с тех пор, как отдала свою металлическую ступу в тридцатые. Она проходит через лес полуяви, потом явный лес. Превращается в умеренно молодую женщину, выходит на трассу и ловит попутку. Водитель вяло пристаёт к ней. Она спрашивает его, понимает ли он, что она встретит его там и не даст пройти. Водитель видит вместо дороги вдруг Смородину, Калинов мост, души, Ега-биху. Замолкает и довозит её до памятника Ленину, который всегда в центре любого населённого пункта. Долго ли, коротко ли, Ега-биха не сразу, но вынюхивает, узнаёт про Дровосека, его жену Учительницу-русского-и-литературы. Потом про Генерала. Родной речи тут давно уже нет. Учительница-русского-и-литературы узнаёт Ега-биху и называет её пережитком. Генерал говорит, что Ега-бихе ничего не скажет, даже если она не пустит его потом через Смородину, потому что те люди страшнее, чем она.
Собака Саши хватает Родную речь зубами и хочет откусить от неё кусок. Но Родная речь сама влезает ей в рот целиком, пододвигает псиный язык и подсоединяется. Собака приходит к Саше в комнату, хочет скулить и жаловаться, но вместо этого заговаривает с ней, повизгивая и выворачивая слова, на русском языке. Рассказывает ей торчащей Родной речью про Родную речь, Ега-би́ху, её кисель, Учительницу-русского-и-литературы, Генерала, незапоминающихся людей, рынок, даже корову Родной речи, необходимость перехватить ветер. Саша всё это время, что собака говорит, осматривает её, пытается раскрыть ей пасть, потом просто лазает по комнате в поисках говорящего устройства. Пытается понять, кто так разыграл её. Ничего не находит, возвращается к собаке, с трудом вытаскивает у неё изо рта Родную речь. Собака скулит и убегает прятаться в другую комнату под кровать. Саша берёт Родную речь в руки, осматривает её. Родная речь начинает двигаться, поднимает кончик своего тела и указывает им в сторону балкона. Саша решает, что даже если это такой site-specific, то можно и поиграть. Она выносит Родную речь на балкон и стоит с ней, лежащей на ладонях. Родная речь вытягивается, как антенна, и клонится туда-сюда. Штиль, хоть Саша и живёт на двенадцатом. Ничего больше не происходит. Солнца уже нет, Саша начинает замерзать. Тут на её балкон сваливается сильнейший тёплый ветер и вращается-вращается вокруг них с Родной речью. Та передает сообщение ветру. Родная речь засыпает прямо на руках. Саша понимает, что можно вернуться в квартиру. Не знает, куда положить Родную речь. Кладёт её просто на комод и уходит успокаивать собаку. Через несколько часов в окно с балкона стучатся. Саша выносит Родную речь снова на свежий воздух. Та просыпается, принимает сообщение Ега-бихи. Потом изгибается телом, дёргает боками, пытаясь показать лапы, виляет кончиком как хвостом, и Саша понимает, что противный язык снова хочет говорить через её собаку. Она злится на себя, что угораздила в эту историю. Выманивает псину из-под кровати и, придерживая её, суёт Родную речь в пасть и слушает повеление Ега-бихи.
Саша берёт несколько дней за свой счёт. Находит того, кто погуляет с собакой. Покупает билет на самолёт без багажа. Летит только с рюкзаком. А в ней картонная коробка из-под духов, где на подушечке лежит Родная речь. Саша кормила её дома несколько раз супом из брокколи и арахисовой пастой. Родной речи понравилось. Она вроде не жидкость, но Саша переживает, как та пройдет досмотр. Их пропускают без вопросов. Родная речь ощущает, что снова взлетает. Она бьётся о стенки коробки. Саша чувствует это, рюкзак всю дорогу лежит у неё на коленях, хоть лететь долговато. Она достаёт коробку и заглядывает в неё, отворачиваясь к иллюминатору от сидящего рядом пассажира, чтобы он не увидел живой язык. Родная речь тянется к окошку, Саша подносит её к иллюминатору. Родная речь присасывается к стеклу и смотрит на маленькие реки, строения, поля, леса и огромные облака. Приносят еду, Саша суёт Родной речи в коробку открытую разовую упаковку с джемом. Летят часа четыре. Из аэропорта Саша берёт такси, и они с Родной речью едут часа два по разного качества дорогам. С таксистом повезло, он не разговорчивый. Доезжают до остановки, полностью облепленной разноцветной советской мозаикой. Саша пытается вникнуть в изображённый сюжет и не понимает его. Из-за остановки выходит Ега-биха в обычном своём немолодом виде, только в пальто сверху. Саша передаёт ей Родную речь. Та от радости облизывает морщинистое Ега-бихино лицо и её седые волосы на висках. Ега-биха сажает Родную речь в карман передника, а из другого достаёт молодильное яблоко и дарит его Саше. Но та возвращает его Ега-бихе обратно со словами: «Да ладно, я же волонтёрка».
Ега-биха решает подъехать к началу своего леса на маршрутке. Садится в неё в своём обычном немолодом виде. Передаёт за проезд. Места заняты все. Едут долго. Развозят одних, подбирают других. Водитель грубит всем подряд и ругается. Но другого тут нет. Вокруг лес или поле. Родная лечь выползает из кармана Ега-бихи, добирается по полу, а потом по сиденьям до водителя, влезает ему в рот, и он, продолжая рулить, начинает неожиданно красиво петь грустную, но хорошую песню. Ега-биха не останавливает Родную речь.