Из-за угла показался автомобиль. Лакированный, чёрный, он пронёсся по грязному Кабанихиному переулку и плавно притормозил напротив деревянного купеческого дома, где Мариэтта Шагинян и её сестра снимали комнату у одной пожилой мещанки. Чудо-водителя в заграничном пальто и необычной кепке тут же окружили выбежавшая из подъездов и флигелей ребятня и слоняющиеся без дела зеваки.

Поднявшись по ступенькам, автомобилист повернул ручку механического дверного замка и выпалил прямо с порога, не здороваясь, будто они с Re только что виделись:

– Поедемте прямо сейчас, пораньше. Я начну разыгрываться, а вы будете мне что-нибудь рассказывать. Я страшно волнуюсь.

Через полчаса они уже сидели в тесной душной артистической.

Мариэтта некоторое время молча наблюдала, как он берёт по четыре такта и прогоняет их в арпеджио по всей клавиатуре. Она смотрела на его неподвижный затылок с аккуратно приглаженными волосами, на жёсткий свежий воротник, который Наташа, должно быть, накрахмалила ещё с вечера, на жилистые руки и длинные пальцы, свободно берущие ундециму. Ей страшно хотелось сказать что-нибудь, но она не знала, что именно, и к тому же не решалась нарушить его сосредоточенную игру.[30]

– Милая Re, приоткройте, пожалуйста, двери.

Она встала.

– Да, спасибо, и оставьте настежь, чтобы воздух мог свободно циркулировать. Невозможно дышать с заколоченными окнами. Так, я потерял, где остановился… Ага, здесь.

– Зачем вы разыгрываетесь перед генеральной репетицией? «Колокола» – это же не фортепианный концерт.

Он пожал плечами, не отрываясь от нот.

– Не знаю, по привычке. В тексте нужно хорошо ориентироваться.

– Не переживайте, «Колокола» ждёт успех. Николай Карлович тоже вас хвалил. Его восхищает ваша редкая особенность – не стыдиться красоты и не бояться нагнетать её в большом количестве.

– Вот как. – Сергей продолжал играть, не оборачиваясь.

– Да. Он сказал ещё, что вы – стойкий оловянный солдатик. Настоящую красоту могут посчитать «отсталостью» и угождением публике, но вы, по его словам, храбрец и будете защищать прекрасное до последнего.

– На мой взгляд, Коля Метнер – самый достойный композитор из наших современников, дорогая Re. Мне лестно, что он так обо мне отзывается.

– Правда, вот Миля…

– Вы по-прежнему переписываетесь с ним?

– Да, я ведь гощу у Метнеров по выходным. Эмилий Карлович до того разговорился, что перестал писать письма и вместо них теперь снабжает меня своими дневниками. Стопками дневников, которые передаёт из своей комнаты в мою в конце каждой недели. Честно признаться, я не всегда могу это читать. Он в последнее время ещё больше рассорился с Андреем Белым, ещё крепче сдружился с Юнгом и теперь принялся со своей философией за меня.

– Он приедет сегодня?

– Да, непременно. Только я понятия не имею, что он скажет. Он терпеть не может программные сочинения, а «Колокола» для него – безусловно, программные. Сергей Васильевич, а это правда, что и у Скрябина в детстве было прозвище – Белый?

Рахманинов мрачно кивнул.

– Почему же Белый?

В дверной проём заглянул курчавый незнакомец.

– Сергей Васильевич, зрители собрались. Пора.

– Да. Ещё пару минут. Идите, Re. Идите и пожелайте мне удачи.

Мариэтта сделала несколько неуверенных шагов и замялась на пороге.

– Я хотела поговорить с вами. Правда, никогда не удаётся: мы не одни и вы вечно заняты. – Она поковыряла ногтем латунную дверную ручку.

Сергей отвлёкся от клавиш и поднял на неё серьёзный взгляд.

– Разговор у нас будет. Непременно. Я обещаю.

…Выйдя на сцену, он мельком посмотрел в зал, вглядевшись во второй ряд партера. Вот Коля Метнер шепчет что-то на ухо своей жене Анне. Вот она изящно склонила набок головку в шляпке с газовыми лентами. Вот рядом замерла взволнованная, как всегда растрёпанная и непоседливая Re. Сергей скользнул взглядом по пустому креслу, где должен был сидеть Миля Метнер, но его не было.

Рахманинов шагнул на дирижёрскую подставку и, поправив рукава, поднял руки. Беззвучно вдохнул, выдохнул. Многозначительно посмотрел в глаза солисту. Моргнул первой скрипке, что означало: «Будьте спокойны! Вы справитесь!» Сейчас, сейчас он даст ауфтакт – и зазвучат бубенцы, и сгустится смуглый оркестровый колорит, лишённый сентиментальности, и потечёт над залом раздольная широта мелодии, открывающая деревенский пейзаж с заснеженными полями, так не похожими на жуткую, вне пространства и времени, сумрачную мистику Эдгара По. Взмах! Задержка перед вступлением!

Руки застыли. Казалось, прошла минута – и вот уже первая часть окончена. В зале закашляли. Он обернулся: в тишине меж рядов, беззвучно извиняясь частыми поклонами перед другими слушателями, пробирался на своё место Эмилий Метнер.

Снова ауфтакт.

…Так много часов, дней, месяцев работы, репетиций. Так много мыслей, сомнений, объяснений, так много раз он повторял оркестру, хору, солистам одно и то же: «Вступить вместе, без „кваканья“!», «Аккорды должны звучать в ансамбле, а не каждый сам по себе!», «Солист, слушайте оркестр, а не только себя! Хор, слушайте басовую партию!», «Здесь сквозная динамика, сквозной симфонизм, а вы не хотите осмыслить, что всё это – от рождения к смерти. Посмотрите на свои руки. Они будут однажды под землёй, съедены червями. Посмотрите на мои руки! С ними будет то же самое. Ещё раз с первой цифры».

И вдруг: один миг на сцене. Будто какие-то пять минут он смотрел на сосредоточенные лица оркестрантов, а краем глаза – на важных, гордых и самоуверенных солистов. И вот – последняя страница и благодарные, добрые, отзывчивые улыбки, иногда – слёзы радости, всегда – усталость, торопливость, желание поскорее забрать пальто из гардероба и раньше остальных сбежать домой. Вот уже смычки струнной группы аккуратно стучат по инструментам – так «аплодируют» те, чьи руки заняты скрипками и контрабасами, чьи смычки – продолжение пальцев и кистей. Исполнители чувствуют, они разделяют с дирижёром этот триумф. Им тоже жаль, что всё закончилось.

– Отлично, Сергей Васильевич! – тихо пробубнил Эмилий, когда Метнеры вошли в артистическую поздравить Рахманинова.

– Хочу повиниться, я опасался, что мне не понравится, – признался Николай. – Не ожидал хорошего от этого перевода Бальмонта – стихи уж слишком нарочитые и манерные. Но вам, по правде сказать, удалось невозможное. «Колокола» превосходны!

– Неплохо, неплохо, – вторил Эмилий, протирая лоб платком и пряча глаза. – Принципиально хвалю и, если необходимо, буду защищать.

– Как жаль, что вы, Эмилий Карлович, опоздали и не слышали первую часть, – с сожалением вздохнула Re. – Вы пропустили всё на свете! Какой там стремительный, «хрустящий», истинно рахманиновский ритм! Какое литургическое использование хоровых красок, какая русскость! Без первой части «Колокола» невозможно оценить по достоинству.

Николай и Анна Метнер торопливо закивали. Эмилий только пожал плечами.

– Что ж, Сергей Васильевич, позвольте откланяться. Вас там многие хотят поздравить: за дверью собралась целая очередь. А мы, к сожалению, очень спешим, нужно кое-куда заехать, решить некоторые дела, поэтому ещё раз благодарим за доставленное удовольствие. Приезжайте вечером в субботу, договорились? Мы будем ждать. Особенно Эмилий с Аней. Правда, Миля?

Они откланялись, вышли – и тут же в артистическую ввалились толпой какие-то люди. Лица, лица – Рахманинов не понимал чьи. Он никого не узнавал среди них, кроме того, он давно уже стал хуже видеть. Когда постоянно считаешь добавочные линейки на нотном стане, вглядываешься в штрихи и часами рисуешь хвосты восьмым и шестнадцатым почти затемно… Голова гудела.

…Выйдя из артистической, Миля Метнер неторопливо спустился в гардеробную, застегнул пуговицы, растёр капли растаявшего снега на до сих пор мокром воротнике и махнул извозчику. Вернувшись домой раньше Коли и Ани, он заперся в комнате, чтобы сделать запись в своём дневнике. Пусть Мариэтта, когда приедет к ним, прочитает: он передаст ей этот дневник, как всегда, из комнаты в комнату, из рук в руки. Пусть она зачитает всё им написанное – слово в слово – этому задаваке Рахманинову. Пусть!

Эмилий немного подумал, покачав в руках чернильницу, сменил на ручке стальное перо и бегло написал:

«Не приемлю. Неприятно слышать нарядную музыку, написанную душевно-глубоким композитором, не умеющим сказать существенное и рассказывающим то, что могут и другие, гораздо менее глубокие. Причём они могли бы рассказать это даже лучше, с более естественной нарядностью».

Он снова обмакнул перо в чернила, капли которых хватало лишь на несколько букв, и продолжил, чередуя волосяные линии и линии с нажимом:

«Колокола – либо пустопорожнее место, либо плохо сшитые клочки пёстрой, нарядной материи с кровью пропитанными лоскутами, служившими перевязкой сердечных и иных ран. Плохое искусство очень большого музыканта-неудачника, потуги человека без спинного хребта, психологического анатомиста. Забыл прибавить: в том, что я услышал, нет ни единого намёка на мелос – только красочное движение и вопли, больше ничего».