Коля с Анной отправились пройтись, и Эмилий Карлович выдохнул: в одиночестве он мог перестать наконец всё контролировать. В последнее время окружающее раздражало. Даже не раздражало, а огорчало и разочаровывало. Брат, правда, щадил его, но Миля чувствовал, что его не понимают. А с появлением в близком окружении Рахманинова семья и вовсе ополчилась против Мили. Они замечали только плохое, вечно критиковали, задевали – не всерьёз, а в шутку, как бы любя. По-доброму посмеивались над тем, как он забывает, зачем пришёл и что хотел спросить, по-дружески подсчитывали, сколько минут он читает газету, сколько раз в день пьёт в кресле липовый чай и сколько при этом съедает пряников. Безусловно, в нём копились обида и раздражительность, и, наконец, он совсем расхотел раскрывать перед ними душу. Они не понимали его, не чувствовали – и потому, сам не зная зачем, он лез из кожи вон, чтобы казаться хмурым, вредным, постоянно отчитывающим за каждую мелочь ворчуном.

Миля взял на руки свою любимую болонку Турандот и прижался щекой к её лоснящейся шёрстке. По правде сказать, сомнительно было считать её болонкой, но Миля всем рассказывал о безупречной, несомненной породистости своей любимицы, искренне полагая, что так оно и есть. Турандот была его близкой душой и заменяла даже брата Колю, которого чёрт дёрнул жениться. По причине этой неосторожности Николай Метнер и вынужден был теперь прогуливаться по вечерам с женой, а не обсуждать с Милей Гёте. Хорошо, что сегодня приедет Мариэтта. Она тоже любит Гёте.

В дверь позвонили. Наверное, это она. Что-то рано.

Выпустив Турандот, Миля нервно смахнул с брюк крошки от пряников и вышел из комнаты, мимоходом оглядев себя в зеркале.

– Очаровательная Мариэтта! Добро пожаловать, проходите!

– Эмилий Карлович, посмотрите, что вы натворили с вашим дневником! – Она гневно ворвалась в прихожую и, формально кивнув вместо приветствия, швырнула на стол какой-то сборник.

– Это что? – церемонно задрав подбородок, поинтересовался Миля.

– Это, – веско сказала она, повернувшись к нему, – издание «Колоколов», вышедшее из печати с посвящением Менгельбергу!

– Менгельбергу? Этому модному голландскому дирижёру? Как же… Почему ему, а не Коле?.. – Эмилий почувствовал, как сердце быстро-быстро заклокотало, простукивая до самой кожи сквозь грудную клетку. Он испуганно пощупал собственное запястье: ритм на мгновение замер – и тут же восстановился. – Ведь только недавно Коля посвятил Рахманинову фортепианную сонату ми минор!

Вспыхнув, Шагинян хлопнула по столу ладонью.

– Почему?! Вы ещё спрашиваете, почему! Тот мерзкий отзыв, который вы написали в своём дневнике – его помните? Отзыв, который дали мне прочесть. И ладно бы он так и остался никем, кроме меня, не прочитанным в вашем дневнике, но нет, вы распространили его среди критиков, среди журналистов! Даже не услышав первой части! Опоздав на неё!

– Дорогая Мари, – покосился он на стол, по которому она только что хлопнула, и невозмутимо повёл плечами, – пусть первая часть, которой я не слышал, лучше других. Говорят, она лучше, но что ж… Немного хуже, немного лучше – не играет большой роли, когда имеешь дело с маленьким или с большим. Только у среднего это стоит принимать во внимание.

– Как вы – вы! – можете так говорить! Да ещё и похвалив Сергея Васильевича после выступления лично! Сколько же у вас лиц? Сколько в вас говорит голосов?!

Шагинян стояла в середине комнаты, подобрав обеими руками оборки юбки, точно намеревалась бежать, и, как рыба, хватала ртом спёртый воздух.

– Когда это я хвалил его, что вы выдумываете, милочка!

– Ага! Вы думаете, я не помню?!

Эмилий хотел было сказать в ответ какую-нибудь резкость, но невольно покосился на пульсирующие, вздувшиеся вены на её висках, на расширившиеся, чуть дрожащие ноздри, на покатые плечи, на часто вздымающуюся грудь.

– Мариэтта, – он заботливо посмотрел на неё, – вы, наверное, что-то путаете или забыли. Я такого не говорил. Есть у вас одна особенность, и вы сами о ней знаете: вас часто подводит память.

– Ч-что? – оторопела она.

– Да-да, – не меняясь в лице, подтвердил он. – Я думаю, это связано с перегрузками. Не стоило вам снова поступать в университет, ещё и в наше непростое время.

– Вы же знаете, я поступила ради интереса! Для души.

– Вы и так слишком заняты. Куда вам, помимо писательства, ещё и физико-математический, и минералогия, и увлечение кристаллами – всё на свете! Специалист во всём – специалист ни в чём.

– Я всё прекрасно успеваю, – взвешенно отчеканила Шагинян. – Смена деятельности освежает мысли и помогает перестроиться. Зачем вы морочите мне голову? Думаете, я не помню, что вы говорили Сергею Васильевичу? Я ведь могу и у него спросить! Или вы скажете, что он тоже не помнит, и этого не было?

Эмилий Карлович сокрушённо покачал головой, сразу как-то потускнев и осунувшись.

– О, жестокосердная! Только и носитесь с этим выскочкой! Неужели вам не больно за моего брата? Вместо того чтобы пожалеть его, вы пришли меня обвинять! И в чём! Как, скажите, хватило у Рахманинова совести посвятить «Колокола» не Коле, а Менгельбергу? Человеку, который сделал из Николая посмешище! Унизил, оскорбил, опозорил перед всеми прямо на репетиции! Отчитал как какого-то желторотого гимназиста! И из-за чего? Из-за бетховенского Четвёртого концерта! Колю! Крупнейшего, признанного специалиста по Бетховену! Что ж. По-вашему, видимо, так и нужно. Это дружба, по-вашему? Поделом и ему, и мне, да? Ну, брату это будет уроком. А ведь он так уважал и ценил Сергея! Даже несмотря на то, что тот…

– Что?

– …даже не способен поддержать с ним разговор!

– Да как вы смеете! Сергей – самый интеллигентный, самый порядочный и мудрый человек из всех, кого я знаю! То, что он не выпячивает напоказ, в отличие от вас, свою учёность, говорит лишь о его целомудрии в мыслях и идеях!

Миля принял трагичное выражение лица и высокопарно вздохнул.

– Я, конечно, не знаю, что подумает по поводу этого посвящения Коля. Коля, который разделял с Сергеем хлеб за одним столом, который посвящал его в глубокие учёные беседы… И, главное, кому это посвящение! Менгельбергу! А ведь несчастный Николай после того несправедливого случая был до такой степени обижен, что даже отказался принять участие в менгельберговском концерте! Ведь это было совсем недавно! Что, скажете, Сергей забыл? Или не знал даже? Нет, всё он помнил, всё знал, ведь Коля даже письмо протеста опубликовал в журнале «Музыка», под которым, кстати сказать, подписался и небезызвестный Сергею Скрябин. Весь музыкальный мир встал на защиту моего брата! Весь! Кроме одного человека. Кого, вы хотите знать? Вашего разлюбезного Сергея! Что, где же он? Вместо поддержки посвящает свою пустопорожнюю пустозвонь, от которой – а я говорил! – не будет добра, паршивому, совершенно неубедительному голландскому дирижёру!

Мариэтта побледнела.

– Ну, знаете… После такого… Ноги моей не будет в вашем доме!

Её подбородок дрожал. Трясущимися руками она покрутила в руках шляпку, пытаясь вспомнить, с какой стороны был бант, затем замерла, задумалась, посмотрев на Милю и желая, по-видимому, что-то сказать, и наконец надела шляпку задом наперёд.

– Всего доброго!

– Маришенька! Погодите. Постойте, ну что же вы! Зачем так безжалостны. – Миля резко поднялся с кресла, протянув руку, но голова его закружилась, в ушах зашумело, и, теряя равновесие, он ухватил Мариэтту за край платья.

– Эмилий Карлович!

Он осел на колени и опустил голову, пытаясь прийти в себя.

– Что с вами?!

– Да это… всё в порядке. Уже всё хорошо.

– Вы не здоровы? Нужно пригласить врача!

– Не надо, Маришенька, я и так знаю, что со мной. Меньерова болезнь, дьявол её возьми.

– Я схожу за врачом.

– Не стоит утруждать себя, Марианночка. В этом нет ничего страшного. Просто зашумело в ушах. Голова закружилась.

– Я воды принесу!

– Что вы! Не нужно. Маша подаст. Маша!

Послышались шаги, и из коридора выглянула девица с засаленным, раскрасневшимся лицом.

– Что-то желаете, Эмилий Карлович? Ой, Эмилий Карлович…

– Маша, принесите, пожалуйста, нам чаю. – Он поднял тяжёлый взгляд и опёрся о подлокотник кресла.

– Давайте я помогу вам подняться?

– Нет! – рявкнул он. – Я сам! Сам! Я всё могу сам! И всё делаю сам! Принесите чаю, сказали же!

– Дайте руку, Эмилий Карлович, – сочувственно посмотрела на него Мариэтта.

– Я в порядке, дорогая Мэри. – Он взял её руку и, пошатываясь, встал.

– Всё хорошо?

– Да-да. Присаживайтесь. Сейчас нам подадут чай. И Коля с Аней сейчас уже должны вернуться, я просил их прийти до семи. Думал, вы к семи пожалуете. Простите меня. Я перед вами виноват.

– Перед Сергеем Васильевичем вы виноваты!

– Да, и перед ним тоже. Но перед вами – особенно. Чтобы искупить вину, я вот что предложу. Через месяц я уезжаю в Дрезден, хочу переждать там, пока успокоится всеобщее сумасшествие. Деньги обесцениваются, цены растут, продукты – просто ужас. Попросил давеча Машу купить чёрный хлеб: врач порекомендовал, сказал, он полезнее белого. Маша принесла, а он сырой и с суррогатами. Попросил её снова покупать белый, только уже в другом месте, конечно. Она пошла в Каретный ряд, к Тихомировым, приносит, а булка на треть меньше! За ту же цену! Теперь у Петровских ворот покупает, у Титова. Булочник прямо так и расхохотался: «Что вы хотели, у Тихомировых теперь не французские булки, а немецкие! Немецкие-то на треть меньше весят». Но он тоже тот ещё жук: заворачивает свои «французские» в дрянную бумагу и сдирает за это копейку. Да, я отвлёкся. Это к чему – не желаете ли совершить со мной путешествие по городам Гёте?

– С вами?! Эмилий Карлович, в своём ли вы уме? – расхохоталась она.

– Хорошо, не продолжайте. Тогда вы можете взять багаж и отправиться одна, а я договорюсь, чтобы вас достойно приняли: у меня в Дрездене немало знакомых.

Мариэтта задумалась. Предложение было заманчивым.

– Захотите – будете бродить в одиночестве по гётевским городам, с рюкзаком, как настоящая средневековая странница, представляете, какая романтика! И стихи будете читать с былинами, как калики перехожие. Только именно ваши стихи. Соглашайтесь!

– Простите, Эмилий Карлович, это сочтут безнравственным. Я вынуждена отказаться. Прошу прощения, мне пора.

– Постойте, Мариэтта. Вы, кажется, упоминали в прошлую нашу встречу, что пишете магистерскую работу о немецком идеализме?

– Да, который, как Вавилонская башня, обрушился и сам же себя задавил. – Она многозначительно сверкнула глазами.

– Ну вот, видите, вам непременно нужно в Германию.

– Сейчас мне необходимо найти хоть какие-нибудь сведения о Фрошаммере. Это важный этап для подготовки работы, но результаты смехотворны: я нашла информацию лишь в крохотной брошюрке.

– Кто ваш научный руководитель?

– Виноградов.

– Так, так. Виноградов.

– Он сказал, что только один человек может располагать дополнительными сведениями о Фрошаммере.

– Кто же?

– Некий профессор-богослов Эрнст Трёльч.

– Эрнст Трёльч! Да ведь я знаком с ним!

– Вы? Знаете Трёльча?

– Ещё как! Он живёт в Гейдельберге. Постойте, Мари, если пожелаете – я устрою вам встречу с ним. Послушайте, а он, может быть, устроит вам встречу с Фрошаммером. Нельзя с этим медлить! Я выезжаю в марте – и немедленно отправлюсь к Трёльчу. Как только встречусь с ним, непременно дам знать в телеграмме, а вы… вы сможете приехать к нему на консультацию, полагаю, уже где-нибудь в апреле. Договорились? Соглашайтесь, ну же! Вы напишете восхитительную работу.

– Эмилий Карлович, я благодарна, но вы будто пытаетесь подкупить меня, чтобы я забыла ваш гнилостный отзыв, получивший теперь большую популярность среди критиков.

– Да нет же, нет, Мариэтта. Послушайте!

– За Сергея Васильевича я вас никогда не прощу. Он сказал знаете что? Что вовсе перестанет писать, потому что лучше «Колоколов» всё равно уже никогда ничего не напишет. Вы ведь в глаза, в глаза сказали ему, что вам понравилось! А за спиной…

– Что за спиной?! Что вы всё рядите из меня подлеца и злодея! Разве выдал я Сергея, когда в их комнатах на Страстном прятался политический? Этот, как его… Ярославский. А Рахманинов ещё играл ему до ночи революционные песни – Емельян сам мне рассказывал.

– Он так долго работал над ними, а вы…

– Ну что мне ещё сделать? Утопиться, повеситься? В монахи уйти? Тогда вы останетесь довольны? Хотите, я поговорю с ним? Или с кем мне поговорить? С самим императором?

Её вдруг осенило.

– Знаете… Да!

Миля недоуменно уставился на Шагинян. Будто вспомнив важное дело, которое получится теперь завершить, она, несдержанно улыбаясь, выпалила:

– Поговорите с Еленой Саксен-Альтенбургской!

Он снова взглянул на неё – на это раз устало, исподлобья.

– О чём мне разговаривать с принцессами? Сказать разве, что понравились, – он выделил это слово, – «Колокола»?

– Нет. О Пресмане!