– Что за изумительные макароны! – восхитился Коля Метнер.

– Да, именно так их и готовят в Италии, – надменно покосившись, вставил Эмилий Карлович, пристально сверля Рахманинова взглядом своих стеклянных, неестественных – не то мёртвых, не то инопланетных глаз. – Превосходная страна! Даже кухня – воплощение философии мудрых шовинистов. Сила, стремление любой ценой достичь совершенства без всякой возни и сюсюканья. Такими и должны быть и кухня, и власть! Не то что у нас: богачи, смазливые социал-реформисты, милитаристы, рабочие… Давно пора их…

Шагинян вспыхнула.

– Эмилий Карлович, вы опять начинаете! Пожалуйста, хотя бы не здесь, не у Сергея Васильевича.

– Да, брат, не нужно пропагандировать здесь свои идеи. Никто из присутствующих твои взгляды не поддержит, – вмешался Николай.

– Коленька! Если бы ты внимательнее читал мою книгу…

– «Модернизм и музыка»? Я читал. Не вызвала она у меня ничего, кроме возмущения!

– Я тоже прочла, – перебила Мариэтта, – тот экземпляр, что вы передали. И всё, что могу сказать, так это то, что книга ужасна! Ваши взгляды, ваше хладнокровие, ваше надменное превознесение одной нации или расы над другими ужасают и не имеют ничего общего с музыкой, несмотря на название. Отчего это вы считаете, что наши музыкальные традиции уходят корнями исключительно в Европу? А Азия? Половина Российской империи находится в Азии!

– Азия! – Он надменно расправил плечи. – Не смешите людей, дорогая Мариэтта.

– Миля, действительно, здесь не место, – нахмурился Коля Метнер. – Что за национализм! Как ты можешь восхищаться идеей превосходства одной нации над другой? Если так и дальше пойдёт, мы перестанем брать тебя в гости, – попытался пошутить он. – Твои настораживающие, дикие интересы возмущают не только меня с женой и Мариэттой, но и, конечно, Сергея. Верно ведь, Сергей Васильевич?

Рахманинов спокойно посмотрел на Милю.

– Я не читал ваших работ, но непременно прочту.

Эмилий искренне удивился.

– Не читали? Для человека вашего круга это, как минимум, любопытно и даже… м-м-м… современно – не читать книги, которые все обсуждают. – Он перевёл взгляд на брата. – И какие же из моих интересов всех вас возмущают? Работы Юнга? Штейнера? Или, может, гениальнейшие речи главного редактора «Аванти!» и «Классовой борьбы» Муссолини? Правда, к несчастью, это социалистическая газета, но, думаю, ненадолго. Муссолини добьётся своего. Не думаю, что в душе он социалист. Какой человек! Личность! Из семьи простых ремесленников, а станет вождём, вот увидите. Средиземное море он хочет превратить в итальянское озеро, как истинный римский завоеватель. И, думаю, это вполне справедливо и вполне в традициях Римской империи, каковой Италия, безусловно, с её великой культурой и музыкой, и должна быть. Она достаточно настрадалась от угнетений.

– Брат, как можешь ты ставить в пример беспринципного человека?!

– У него, дорогой Коля, с принципами как раз всё в порядке.

– С принципами идти по головам и получать своё любой ценой?

– Это и есть качества победителя, – невозмутимо пожал плечами Эмилий. – Если ты плывёшь, за тебя непременно будут хвататься утопающие. Хочешь выплыть – топи других, иначе они сами тебя потопят. А в культуре это особенно важно, иначе и не заметишь, как культуру твоего государства сотрут с лица земли. И заметь, без какого-либо человеколюбия и сострадания.

– Вы противоречите идеям нашей российской передовой педагогики, – не выдержала Шагинян. – Любить человека, откуда бы он ни был, учили нас и Белинский, и революционные демократы, и Чернышевский, и Добролюбов! И Сергей Васильевич тоже их поддерживает, правда ведь, Сергей Васильевич?

– Что ж, – поморщился Миля, глядя на Рахманинова. – Я уже понял: вы не хотите, чтобы я говорил, только лишь оттого, что Сергей не может поддержать этот разговор. Он не читал моих работ, да и вообще, судя по всему, ничего не читал из того, что мы обсуждаем. Он, прошу прощения, слишком… гхм… обыватель для этого.

– Как вы смеете так говорить! – Re покраснела. – Ваше поведение бестактно, а идеи бесчеловечны. Неудивительно, что человек такого интеллигентного воспитания, такого духовного целомудрия, христианского терпения и чуткой души, как Сергей, не хочет ругаться с вами. К тому же в окружении своей семьи, за собственным столом. Перестаньте!

– Тебе бы пересмотреть свои ценности, брат, а вместо этого ты пытаешься нас переубедить, – возмутился Коля Метнер. – Из-за твоих взглядов от тебя отвернулись уже даже самые близкие друзья, а ты продолжаешь.

Все притихли, уткнувшись в свои тарелки.

– О ком ты? Об Андрее? Боже! Мой любимый – увы, в прошлом – друг Андрей Белый, ради славы и признания которого я так суетился, что создал целое издательство, лишь бы только его стишки печатали. И чем он отплатил? Добром, дружбой? Может быть, благодарностью? Плевать мне на Андрея Белого! Вместо него я дружу теперь с самим Юнгом. Где Андрей и где Юнг. Впрочем, Сергей, прошу прощения: вижу, в вашем доме принято говорить не о музыке, не об истории, не о литературе и современной философии, а о… какой-то ерунде. Беседы же о высоком – непристойны. Но позвольте пригласить вас в мою библиотеку. Она весьма хороша, а главное, обширна. Также я бы хотел ликвидировать некоторые… э-э… упущения и выслать вам мою книгу «Модернизм и музыка». Вокруг неё поднялось немало шума. Прочтите, это правда интересно. Кто знает, вдруг именно в вас я найду отклик.

– Благодарю, – сухо ответил Рахманинов.

– Сергей Васильевич, я тоже хочу подарить вам свою новую книгу. Она осталась в прихожей. Правда, «Orientalia» [28] – это всего-навсего сборник стихотворений, но в нём вы найдёте противоположность взглядам Эмилия Карловича. Я написала эту книгу специально для него и вопреки его предпочтениям. В ней – моя бесконечная любовь к культуре и традициям Азии, а ведь они во многом повлияли и на русское искусство. Вам, Эмилий Карлович, я тоже, разумеется, передам экземпляр.

– Прекрасно, прекрасно! Видите, как замечательно всё складывается. И… довольно об этом, – вмешался Коля Метнер, желая поскорее закрыть неудобную тему. – Сергей, макароны превосходны!

– Да, лучше, чем Серёжа, их не готовят, думаю, даже сами итальянцы, – с радостью, что удалось избежать ссоры, включилась в разговор Наташа. – Всё дело в технологии, которую он старательно прячет! Надо сказать, несмотря на все Серёжины жалобы на Италию, он вернулся из Рима настоящим итальянцем! Мы теперь только макароны и едим каждый день. – Наташа улыбнулась Метнерам, пробежав поверхностным взглядом мимо гостьи, как бы случайно, впопыхах забыв улыбнуться и ей. – Серёжа-то рад, а ведь для фигуры такое вредно…

– Перестаньте, Наталья Александровна, уж вам-то из-за фигуры беспокоиться!

– Вы не расскажете рецепт? – кокетливо посмотрела на Рахманинова Шагинян.

Наташа перехватила этот взгляд и снова напряжённо сомкнула губы – так, что над подбородком прорисовалась тёмная горизонтальная складка.

«Как раскованно и уверенно ведёт себя эта Re! Полчаса назад она сидела на диванчике, увлечённо тараторя что-то и качая ногой, даже не замечая. И это в чужом доме, в гостях! Тоже мне нота. Муза! А ведь и Николай Карлович посвятил ей романс на те же стихи. Значит, и для него она муза? Интересно, как отнеслась к этому его жена. Неплохо бы у неё спросить».

– Что вы, это секретный рецепт! – улыбнулся Сергей. – Если я выдам его друзьям, они, пожалуй, и вовсе перестанут приезжать ко мне в гости!

– Как же так, Серёжа! – в шутку ужаснулся Коля Метнер. – Неужто вы оставите нас без рецепта?

– Нет, нет, и не пытайтесь! Вы сейчас способны на что угодно, лишь бы меня уговорить! – смеялся Рахманинов.

– А подкупить вас можно? – подмигнула Мариэтта.

– Чем, например? – Он покраснел.

– Ну, скажем, армянскими анекдотами, которые вы, я слышала, очень любите. Я специально решила взять на себя миссию собирателя фольклора – не только чтобы вас повеселить, но и на случай, если вдруг возникнет щекотливая ситуация, такая как сейчас!

«Глаза блестят, щёки пылают, руками размахивает, как дирижёр», – тревожно поглядывала на гостью Наташа.

– О! Сергей Васильевич ни над чем так не смеётся, как над армянскими анекдотами! – одобрила Софья. – Давайте-давайте, да!

Угрюмый Эмилий, презрительно фыркнул и уткнулся в свои макароны, принявшись педантично распутывать их серебряной вилкой. Сергей насмешливо смотрел поверх голов сидящих за столом, думая о чём-то своём и одновременно выжидая.

«И шутливость эта… дурашливость – мыслимо ли! Разве леди этично вести себя так в обществе женатых мужчин! – Наташа мельком посмотрела на мужа. – Ещё и анекдотами нас позорит – и это при Метнерах, у которых сплошь одни „вумные“ разговоры».

– Что ж. – Мариэтта изобразила на лице выражение безысходности и начала с покорным видом. – «Торгует на базаре армянин. Подходит покупатель:

– Почём баранина?

– Джан, брат, бери барана, а? Свежий, сочный, вкусный! Три рюблей!

– А питался он чем?

– Слющай, я его хлебом кормил, маслом, икрой чёрной кормил – хороший баран, всё только самый лючший кюшал!

– Уважаемый, пройдёмте в полицейский участок! В стране голод, а вы какого-то барана маслом с икрой кормите.

– Э, слущай! Хочещь, пят, шест, дэсят килеграмм бери! Нэ трогай только меня, позволь спокойно поторговать, иди лючще отсюда, а?

Появляется другой покупатель:

– Почём баранина?

– Ай, джан! Сочный мясо! Только для тебя, брат, пять рубля всего: бери даром. Барашек вкусный, нигде таких больше нет – пальчики оближещь!

– А чем ты кормил, торговец, своего барана?

– Слущай, брат, мазут ему давал на завтрак, опилки на обед, на помойке что нашёль, тем и кормил.

– Ага, вот, так я и думал! Я из санитарно-эпидемиологической службы, пройдёмте со мной.

– Ой, джан, прости, прости, брат! Забери мою боль, дай ещё поторговать: дома джаным супруга, пятеро детей. Вот, возьми себе дэсят килеграмм бесплатно, только отпусти!

Подходит третий покупатель:

– Почём мясо?

– Семь рубля только для тебя, брат! Бери, не пожалеешь, даже не сомневайся: баранина свежий, нежный, румяный, как лепестки роз!

– Хм. А кормили вы чем своего барана?

– Вай, джан! Рубль давал, баран сам в столовую ходил, а что уж там ел – не рассказывал!»

Все расхохотались. Один Эмилий Карлович сидел мрачнее тучи, глядя исподлобья на Шагинян.

– Я, право, уж не знаю, как теперь и быть. – Рахманинов поднял руки к лицу, как бы защищаясь.

– У вас нет выбора, – безжалостно ответила Шагинян, состроив ему глазки. – У меня есть ещё один козырь. Вы просили подобрать стихи для романсов. Вот.

Она встала, и Наташа подумала, что этой Re очень идёт такое необычное – мягкое и слишком тёплое для здешнего лета платье. И её собственный, Наташин, старый платок с розами, который она же и предложила, чтобы гостью не продуло сквозняком у открытого окна. Она ведь армянка, а в Ивановке даже летом веет холодом от светлого вечернего неба и тёмной, живой реки.

– Все эти стихи оригинальные, не переводные? Восемь – двенадцать строк, как я просил? – Рахманинов мгновенно стал серьёзным и весь обратился во внимание.

– Прежде вы говорили, что максимум шестнадцать.

– Да, шестнадцать тоже можно. Главное, хорошо бы это были тексты скорее печальные, чем весёлые. Я люблю писать в миноре, светлые тона мне плохо даются.

– Я выписала целую тетрадь. И ещё несколько сборников символистов прихватила: вдруг вам что-нибудь понравится. Правда, вы совсем их не жалуете, и, как мне кажется, зря. Отдам, если раскроете нам рецепт своих божественных макарон.

– Там стихи, небось, все с рифмами, – снисходительно улыбнулся Сергей. – Я рифмы на дух не переношу. Они плохо ложатся на музыку. Ради таких не продам рецепт, вы что: я раздобыл его у итальянцев с нечеловеческим трудом, – подмигнул он. – Пожалуй, написать «Монну Ванну» было проще.

– Хорошо, – парировала совсем расхулиганившаяся гостья. – А что, если я предложу вам две новые идеи для опер?

– Это уже интересно!

И Наташа заметила, как посветлели глаза мужа, когда он взглянул на Шагинян – бойкую, пышущую южным здоровьем, смуглую, немного нахальную, с грубоватыми большими руками, с тонкими волосами, неряшливо выбивающимися из пучка на затылке и похожими на размотанную канитель рояльных струн. И Наташин платок – тот самый, который она велела раздобыть перед экзаменом Серёжи, когда он исполнял на рояле «Алеко». Она до сих пор помнила. Помнила – и не могла простить, что в юности он был влюблён в ту цыганку. А теперь вот и армянка какая-то появилась, «подруга»! Почему он не может влюбиться в неё так, как в них?..

– Что ж, – продолжала Шагинян лукаво. – Ради макарон я могу предложить к обмену идеи для опер. У вас такая человечная, благородная музыка, такой психологизм – я ведь и написала вам, потому что люблю Второй концерт. Особенно вторую его часть. Как-нибудь я расскажу – может, даже наедине, что думаю об этом концерте. – Она бесцеремонно посмотрела на Наташу. – И потому я решила, что больше всего вам подошло бы написать оперу на одну из сказок моего любимого Андерсена. Работа с таким либретто несомненно пришлась бы вам по душе.

Миля и Рахманинов одновременно подняли брови. Метнер – недоверчиво, Рахманинов – восторженно.

– Сказки Андерсена так тонко и чутко сделаны! Они романтичны и беспросветно печальны, как… вы сам.

«Это уже слишком!» – вспыхнула Наташа, не показав и виду, что взволнована.

– Сказки? – скептически протянул Николай Метнер. – Это же для детей. Серёжа, ты что, хочешь переплюнуть в сказочных операх Римского-Корсакова?

– Коля. – Рахманинов в очередной раз посмотрел на него своим особенным, ироничным взглядом. – Я не верю своим ушам! Где затерялся такой близкий твоей композиторской концепции немецкий романтизм? Тот же Шуман!

Метнер отмахнулся от него, рассмеявшись.

– Шуман не писал сказок!

– Так может вам стоит написать?

Метнер задумался.

– Итак, милая Re, какие же сказки вы предлагаете мне для написания опер?

– Я долго думала и выбрала две.

– Какие?

– Всё вам расскажи! Вот вы какой! Хотите всё сразу! А рецепт макарон? – расхохоталась Шагинян звонко.

Рахманинов тоже засмеялся, и Наташа, опустив глаза, напряжённо вслушивалась, как целых полминуты они смеялись, будто в настоящем дуэте – низкий бас Серёжи звучал в терцию с этим мясистым, звучным контральто армянской девушки. Сколько ей лет, он говорил? Двадцать четыре? Двадцать шесть? Нет, больше и не дашь. А выглядит взрослее, хотя ведёт себя как ребёнок – и одновременно как опытная, расчётливая женщина. У неё характер Ольги из «Онегина». Пожалуй, да. Только Ольга была простодушной, наивной, даже где-то почти, может быть, дурочкой, которая заигралась в детские игры. Эта девушка другая. Как тёмные деревья, растущие на дне ущелья по берегам мелководной горной реки с опасным, стремительно несущим сухие палочки и хвоинки течением. Манящая, прозрачная, но лишь потому прозрачная, что воды – по колено. Там, на этом белом, исполосованном солнечными ножами дне, припасено множество острых мелких камешков, о которые непременно разобьёшь череп, если прыгнешь головой вниз даже с невысокого валуна на излучине.

– Итак, рецепт! – повторила Шагинян, задорно подмигнув.

– Как же мне знать, выдадите ли вы мне идеи для опер, если я выдам рецепт? – продолжал отшучиваться Рахманинов.

– Что ж, все собравшиеся за столом – свидетели! – мило улыбнулась гостья, и Наташа снова отметила румянец на её щеках, проступивший даже сквозь смуглую кожу.

– Что ж, – как бы в раздумье протянул Рахманинов, изобразив несчастное выражение лица. – Придётся выдать секрет. Макароны нужно готовить непременно на свином сале, а не на оливковом масле. И в густом помидорном соке – так, чтобы они стали тёмно-красными. Подавать с большим количеством сыра, с салатом из каракатиц и с простым вином – кьянти подойдёт.[29]

Все зааплодировали, и Рахманинов шутливо поклонился.

– Благодарю, друзья! Но, – прищурился он, – что же оперы?

– Так и быть, – жеманно протянула ему руку Шагинян.

«Прямо через стол!» – подумала Наташа.

Re посерьёзнела и внимательно оглядела присутствующих, останавливаясь на лице каждого.

– Я хочу предложить Серёже…

«Серёже!..»

– …написать оперы на «Русалочку» или на «Райский сад» – это мои любимые сказки.

– «Русалочка»! Превосходно! – Рахманинов даже привстал. – Но мне нужно либретто. Вы подготовите?

– Да, я всё подготовлю, – пронзительно посмотрела в его глаза Шагинян.

– Папа! – из дверного проёма выглянула пушистая голова Татьянки.

– Таня! – всплеснула руками Наташа. – Уже так поздно, ты почему не спишь?

– Папа! Когда ты придёшь? Почита-ай! – Она потёрла глаза пухленьким кулачком в кружевной манжете ночной сорочки. – Боб меня пугает. Она только страшные сказки помнит. Папа! Почитай ты!

– Идём, дорогая моя Танюша. Друзья, – обратился он к гостям, – для меня, кажется, вечер подошёл к концу. Я благодарен вам за визит и рад бы ещё побыть с вами, но этот человек, – указал он мизинцем на Татьянку, – в нашем доме главный управляющий. Я не могу заставлять её ждать.

И, сдержанно кивнув головой, он посадил дочь на плечи и вышел из комнаты.