– С чего ты ей вдруг понадобился? – насторожился Матвей.

Они, как всегда, встречались впопыхах – между уроками, между концертами, между гастролями. Но в этот раз Рахманинов специально приехал в Ростов, где Матвей давно уже числился директором музыкального училища.

– Принцесса теперь возглавляет Русское музыкальное общество, – пожал плечами Серёжа. – Занимается благотворительностью и попечительской деятельностью в сфере образования. Её высочество попросила меня время от времени совершать «ревизии училищ» – снабжать её списками наиболее талантливых учеников и подсчитывать количество нуждающихся в денежной помощи. Она лично будет поддерживать одарённых и малоимущих, чтобы те развивали свой талант и ни в чём не нуждались.

– И ты веришь, что это просто так? – с сомнением прищурился Матвей.

– Мо, ты стал подозрительным. Что за этим может стоять? Её высочество неплохо было бы причислить к лику святых: я не видел человека добрее и терпимее, разве что Наташа или Зверев. Под опекой принцессы – приют для детей, чьи родители неизлечимо больны, дом призрения бедных, фонд для начинающих музыкантов. Она и строительство домов организовала в Петербурге – для женщин, уехавших в столицу на заработки и нуждающихся в жилье. Она считает, что титулы и богатство не дают права возвышаться над людьми, они обязывают быть милосердными и щедрыми. Это её слова – и не просто слова, а подкреплённое поступками мировоззрение. Как ты можешь так низко о ней думать!

– И чем ты заслужил её расположение, признавайся?

– Мы говорили о Дрездене, о том, как там, в отличие от французов, ценят русскую музыку и композиторов-романтиков, нашего же Петра Ильича. Ты же ездил, изучал, как организовано музыкальное образование в Германии, перенимал какие-то идеи для Ростова!

Пресман проигнорировал его слова. Вместо ответа или даже кивка головой он переставил на столе чернильницу, которая после вечерней уборки оказалась не на своём месте. Поддев пальцем металлическую крышечку с выгравированными вензелями и острой ручкой-маковкой, он полюбовался, как бронзовые лучи, быстро тускнеющие в западной части неба, бликовали, осторожно пробираясь по краешкам стеклянных граней.

– Ходят слухи, будто это Скрябин её к тебе направил. С чего бы вдруг такая доверительность? Почему он сам не захотел заниматься её делами? Не знаю, что-то мне это не нравится.

– Скрябин! Нашёл благотворителя! Ему нет никакого дела ни до ростовского, ни до тамбовского, ни до каких-либо других училищ, он слишком занят своей персоной. У него же замыслы – глубокие, как земные недра, ты разве забыл!

– Ладно.

Косая складка между тёмными широкими бровями Пресмана разгладилась.

– Что же ты планируешь делать? Подсчитывать учеников и отчитываться ей?

– Я хочу послушать отчётные концерты кафедр. Запишу фамилии наиболее талантливых и есть ли среди них евреи. Кроме того, она сказала подсчитать, сколько в твоём училище евреев-преподавателей, а потом…

– Евреи?! – Матвей упёрся кулаками в стол. – Ей нужна отчётность по евреям?!

– Пресловутый еврейский вопрос, – развёл руками Сергей.

– Так вот оно что! Вот зачем это всё делается! Значит, не просто так вы с нею встречались в Германии! – Матвей сверкнул глазами. – Ты, стало быть, просишь меня выдать всех евреев, преподавателей и учеников, предоставишь ей списочек, а потом местные устроят погром и поубивают здесь всех к чертям?! С подачи же власти! Или распределят их по чертам оседлости…

– Что за чушь ты порешь, – вспылил Сергей. – Как такое вообще могло прийти тебе в голову! Я, по-твоему, кто? Каратель, злодей какой-то? Я же говорю, нет человека благороднее и добрее её высочества. Она организует эти ревизии для того, чтобы, наоборот, позаботиться о твоих учениках и преподавателях, уберечь, обеспечить средствами!

Мотя скрестил руки на груди и запрокинул голову, снова нахмурившись.

– Послушай, ты как будто странно рассуждаешь, Се. Я тебя не узнаю. Она же – власть! А власти… Попробуй догадайся, какие там брожения умов… Кто-то защищает евреев, кто-то натравливает на них народ. А ты хочешь, чтобы я выдал их ей на блюде, неизвестно для каких целей!

– Мо! – Рахманинов смотрел на него, как на ребёнка. – Если бы ты знал, сколько она сделала добра. Кроме того, она ведь очень воцерковленная. Она в Германии на свои средства два православных храма построила. Знаешь, можно что угодно говорить, но я никогда не поверю, чтобы православный верующий…

– Се! – Матвей умоляюще посмотрел на него. – Ты разве не слышал, как священнослужители переодевались в заводских рабочих и присоединялись к погромам? Ты разве не помнишь, как здесь, в Ростове, поймали батюшку, переодетого в цыгана, который…

– Матвей, – Рахманинов страдальчески посмотрел на него, – не продолжай. Как такое может быть! Перестань, пожалуйста. Ты собираешь уличные сплетни.

– Уличные сплетни?! Это не уличные сплетни, это ты живёшь в своём закрытом мирке! Отгородился от того, что происходит на улицах, и выдумываешь себе острова!

– Острова?!

– Ты же пишешь сейчас «Остров мёртвых». И все твои мысли – о символизме, о всякой чепухе.

Обычно спокойный и невозмутимый, Рахманинов в изумлении вытаращился на Матвея.

– Я никому не рассказывал, откуда ты знаешь?

– Вот видишь, ты даже не помнишь, что рассказывал, а что нет. Говоришь вслух сам с собой, люди это слышат, в том числе и принцесса может знать больше, чем ты озвучивал.

– Послушай, Моть, – Рахманинов устало посмотрел на него, – ты говоришь как Лёлька!

– Я понимаю, – Матвей грустно посмотрел сквозь него, – ты не хочешь слышать голос здравого смысла. Ты не опасаешься, да что там, ты ничего не боишься! Скоро начнутся твои гастроли по Америке, и в своих мыслях ты больше озабочен раскладыванием галстуков и бабочек по карманам саквояжа.

– Да уж, что неутешительно, так это то, что в Америку я всё-таки еду, чёрт бы её побрал! Даже от секретаря бы отказался, лишь бы туда не ехать, – до того не хочется! Может, разве что после Америки автомобиль куплю – тогда ещё ничего. У меня и впрямь нет сил с тобой спорить. В последнее время, даже идя по тротуару, я слышу разговоры о беспорядках, о стачках, о погромах. Доктор запретил переживать – по любому поводу у меня отнимаются руки, а лицо перекашивает судорога. Я закрываю глаза – даже когда играю на сцене. Да, просто закрываю глаза – и вижу всё это, и начинаю дрожать. У меня тут же потеют руки, и я, как Наташа, каждый раз боюсь, что в быстрых пассажах промахнусь мимо чёрных клавиш. Иногда мне хочется упасть замертво прямо на сцене. А иногда кажется, что я уже мёртв, и сцена – это и есть моё кладбище. Как ты сказал, тот самый остров. Остров мёртвых, как на полотне Бёклина. И рояль – чёрный кипарис, и его крышка – чёрное крыло. Чёрное крыло ночи-смерти, которая несёт к этому острову, как южный ветер. И пахнет горькой полынью, и сумрачной пихтой, и терпким тимьяном. Впрочем, нет, крышка рояля – не крыло. Это острая верхушка кипариса над моей могилой. И рояль, как чёрный камень, вдавливает меня в землю, не позволяя подняться. И я играю, играю – это и есть мой крик в попытках выбраться.

– Ты сходишь с ума, Се. Просто сходишь с ума, – покачал головой Матвей.

– А тебе нравится Бёклин? Между прочим, у Макса Регера есть четыре симфонические поэмы: он написал их под впечатлением от живописи Бёклина. Знаешь, мне тоже близки его работы. Я, пожалуй, напишу программную прелюдию на ещё одну его картину. Что ты думаешь о «Возвращении»? Возьму самую трагическую тональность – си минор. Чтобы траур получился мрачным, густым и безысходным, но при этом светлым и возвышенным, как в мессе Баха! И, кроме того, обрисую баховский же крест. Помнишь, как он крест в Мессе си минор нотами зашифровал? В моём музыкальном моменте си минор тоже, кажется, хорошо себя проявил: достаточно трагично и траурно, правда ведь? – Он не дождался ответа и продолжил: – Я засыпаю, обдумываю финал, а ко мне бесшумно подступают мёртвые и живые, которые страшнее мёртвых. Иногда они поджидают меня, а иногда я сам возвращаюсь домой и вижу Наташу, Танечку, Иринку убитыми, будто и мы стали жертвами погромов, хоть и не евреи. Не надо мне об этом, пожалуйста, говорить! А между прочим, чего им дались эти евреи!

– Среди моих знакомых нет ни одного еврея, который валялся бы пьяным под лавкой или выкрикивал непристойности проходящим мимо девушкам. Все в основном образованные. И самые известные скрипачи – посмотри вон – сплошь евреи. А те, кто не смог получить образования, – их от книг не оторвать. Да, ремесленники, лавочники. Но столько, сколько они читают, мне не перечитать за всю жизнь, – ответил Матвей.

– Слушай, а ты видел вообще эту работу Бёклина?

– «Остров Мёртвых»?

– Да нет же, «Возвращение»!

– Нет.

– Вот, и даже не перебьёшь, не спросишь!

– Ты и без того слишком увлёкся, кажется.

– Нет, нет! Послушай! Сидит спиной к смотрящему некий рыцарь в красном. Цвет войны и крови и фатальной страсти… И не видно его лица – Бёклин показал нам лишь его лысину, как символ опыта, и страданий, и возраста, за годы которого испытано слишком много. Нет на нём даже шляпы, понимаешь! Лысина… Уже это о многом говорит. Потерял ли он со шляпой своё достоинство и гордость? Или красоту своей души? Думать можно сколько угодно. Шляпа чёрная. Впрочем, может быть, он снял её, как перед входом в храм? Или снял у тела убиенного, находясь в трауре? И вот, с непокрытой головой, смотрит он в тёмные сплетения ветвей, за которыми в сумраке стоит далёкий дом со светящимся окошком – и горит оно вовсе не добрым огнём тёплого, уютного очага. Горит оно пламенем пожара, разгоревшегося и сжигающего остатки (или даже останки!) воспоминаний о доме, о прошлом, о днях, которых не вернуть. Сидит этот печальный господин на каменных плитах, почти надгробных, на бортике искусственного водоёма. За его спиной нетронутая гладь – ни всплеска, ни кругов на воде, ни ряби, и отражается в ней мрамор неба, такой же тёмный, как на надгробных плитах, и вся фигура его – как отражение на могильном камне… Только разве что повёрнут спиной. А почему он повёрнут спиной, Матвей?

– Слушай, перестань, пожалуйста! Хватит тебе смертей.

– Нет, почему, скажи?

Мотька пожал плечами.

– Смотрит он на этот дом – и протягивает руку. Будто он на границе между мирами. С одной стороны, мёртвым кажется дом – он пылает, он в сумраке деревьев. Он – как наши революции и убитые, измученные люди, сожжённые в огне этого дома там, за окном. А с другой – хоть он и в светлой зоне картины, но воспринимается как призрак. Свет этот какой-то призрачный. Несуществующий, лунный.

– Се! – Матвей остановил его, положив руку на плечо.

– Обязательно напишу такую прелюдию. Если даже не в этом году, то в следующем. А ещё, знаешь, мне кажется… ну… есть некоторое предчувствие, будто это кто-то из нас. Ты или, может быть, даже я. Сидит и смотрит на сгорающее прошлое. На родной, милый дом – за решёткой тёмных ветвей, куда не пройти. На пылающий огонь в окне, и из-за этого огня нет туда возврата. Это как наши революции. А за спиной – водоём, как бездонный колодец – и хоть топись, ведь это так просто. Просто опрокинуться назад, навзничь упасть, в воду. И шляпа уже снята. Зачем жизнь, если нельзя вернуться?

– Что за чушь тебе лезет в голову! Надумал себе, как обычно. У тебя снова припадок – и всё потому, что ты не соблюдаешь лечение, которые прописывает Даль. Правильно Наташа на тебя жалуется! Ты неисправим.

– Я – неудачник. Что с меня ещё взять. Может, во мне и была изначально заложена сила, но этот росток прижали толстым, грубым пальцем, когда он рвался проявить весь свой потенциал, всю свою энергию. Грязным, нестриженым ногтем придавили прямо у основания в период весеннего роста.

– Снова ты о Первой симфонии… Все говорят, что ты талантлив, а ты продолжаешь гнобить себя.

Из приоткрытого окна повеяло неприятным влажным бризом. Утром он как будто слизывал языком все посторонние запахи и звуки со стороны реки, а сейчас, к вечеру, забирал их с собой в мутные бурые омуты, сметая листья, соскребая с камней мох, выдувая из окон случайные разговоры.

– Ладно. – Сергей провёл по столу стеклянной чернильницей, будто подводя итоговую черту. – Я приду завтра на отчётный концерт фортепианной кафедры. И перепишу всех. Хорошо?

Матвей внимательно вгляделся в его лицо.

– Если ты в последнее время вдохновляешься живописью и пишешь программные произведения, хорошо бы тебе взглянуть на картину Моисея Маймона.

– Что за картина?

– «Опять на Родине». Солдат-еврей, вернувшийся домой – в рванине, с костылём. А дома – убитые жена и дочь после погрома.

– Я же говорю, её высочество, наоборот, защитит их! И финансово в том числе. Горький тоже защищает евреев! Шаляпин! И мы с тобой!

Мотька издал странный горловой звук.

– В Белостоке был случай, давно уже, слышал?

– Это когда у женской гимназии собралась пьяная толпа?

– А, ты знаешь.

– Конечно. Гимназистки боялись выйти на улицу, и директор самолично выводил их.

– Русских выводил, Се. Евреек же он бросил на произвол судьбы, сказав, что с «жидовками не ходит»!

– Как его фамилия?

– Добровольский. Какая мерзкая сатира на фамилию, верно?

– А когда там же толпа направилась «резать коммерсантов» в коммерческом училище, полиция проигнорировала прошение о защите, заявив, что «для жидовской школы нет охраны».

– Да, Се! Да, чёрт бы их побрал! Не хочу я тебе позволять переписывать евреев. Сколько угодно можешь сообщать ей о талантливых учениках, но евреи…

– Не переживай, Мо. Я даю тебе слово. Её высочество делает это ради их же пользы. Ты не знаком с принцессой. Поверь, если бы ты сам убедился, сколько всего она сделала… Если бы познакомился лично! Да я вас и познакомлю. Непременно познакомлю. Тогда увидишь.

– Я… подумаю до завтра. А ты иди, иди, пожалуй. По вечерам ты ведь занимаешься корреспонденцией. Верно, тебе ещё немало писем необходимо написать… Всяким принцессам.