– Простите, ничем не могу помочь. – Скрябин пренебрежительно смерил взглядом незнакомку. – Это, – он запнулся, – вне моей компетенции. Обратитесь к тем, кто… хм… по положению выше.

– К кому же мне лучше обратиться? – Она сложила веер и пристально всмотрелась в его лицо испытующим взглядом.

– Хотя бы к Рахманинову. – Скрябин презрительно усмехнулся. – Он же нынче у нас заведует всем на свете. К тому же, насколько я знаю, он недавно концертировал по Германии и найдёт с вами общий язык. Простите, мне пора, у меня урок с учеником.

– Так поздно? Вы не останетесь на второе отделение?

– А что нового я там услышу? Я и первое-то еле высидел. Честь имею! – Он жеманно поклонился.

В задумчивости дама помяла в ладонях уголок газовой шали и направилась по коридору вдоль дверей артистических.

– Подскажите, в какой комнате находится господин Рахманинов? – поинтересовалась она у администратора, который властно размахивал руками, показывая работникам сцены, куда нести оркестровые стулья.

– Там, в конце коридора. – Он смерил её любопытным взглядом. – Маэстро Рахманинов не любит, когда к нему входят в антракте. Пожалуйста, не нужно. После концерта сможете выразить свой восторг. Вечно все к нему ломятся. Две девушки однажды спрятались в углу за диваном – он даже испугался, когда вошёл. Не стоит так исполнителей пугать!

– Благодарю, я вас поняла, – вежливо улыбнулась дама и направилась дальше по коридору.

Когда администратор оглянулся (конечно, он был любопытен, как все закулисные служащие концертных залов), то увидел, что неизвестная дама уже скрылась за дверью артистической.

– Сергей Васильевич, прошу прощения…

– Ничего не говорите, я и так знаю, что я не музыкант, а сапожник…

Потерев переносицу, он убрал от лица руки. Перед ним стояла роскошно одетая госпожа. На вид ей было лет пятьдесят, но выглядела она невероятно моложаво и как будто светилась особенным светом – какой-то доброй энергией, которая питала её изнутри.

– Что вы, Сергей Васильевич, вы играли бесподобно! В зале аншлаг – все с нетерпением ждут второго отделения.

– Нет. Они не слышат. У меня точка сползла, – простонал он с абсолютно искренним выражением страдания на лице.

– Точка? – Госпожа в недоумении подняла брови и улыбнулась.

– Да, точка. В каждом произведении есть кульминационная точка. Вершина напряжения, смысловая, эмоциональная, даже психологическая, если желаете. Что-то вроде золотого сечения. Но это не золотое сечение, которое легко можно высчитать, – это внутреннее… Кульминационную точку можно только почувствовать. И более того (его глаза блестели, отсвечивая особым, почти нездоровым оттенком, как это бывает, наверное, у душевнобольных), более того, в двух исполнениях одного и того же сочинения эта точка может располагаться в разных местах.

Дама с интересом разглядывала его: простой, вовсе не как у московского франта, сюртук, какие-то несуразные дешёвые туфли…

– От чего же это зависит? – Она будто включилась в игру. – Вы позволите, я присяду?

– Да, пожалуйста, присаживайтесь, – вдруг спохватился он. – Нет, лучше сюда. Здесь вам будет удобнее. – Он переложил стопку нот на рояль.

Госпожа властно уселась на кушетку – так, словно это был трон, – и расправила свою жёсткую сатиновую юбку, – ткань приятно похрустывала, и хруст был похож на звук шагов по скрипучему снегу.

– Чем могу быть полезен? – осведомился он, вставая.

– Вы не договорили, – заметила дама, продолжая улыбаться и глядя на него снисходительно, как на ребёнка, который утверждает, что видел в бане домового.

Рахманинов отмахнулся.

– Это не стоит вашего внимания. Просто вчера я исполнял этот концерт в другом состоянии, и кульминация должна была быть здесь. – Он наиграл. – Потому что здесь, в этой части, один за другим следуют наиболее драматические моменты. Я хотел сделать на них акцент и выделить это при помощи динамики… Пиано, форте – ну, вы понимаете, вы же наверняка владеете фортепиано. – Он покосился на её дорогую шляпку, сшитую по последней дрезденской моде. – А сегодня у меня иное настроение, я воспринимаю этот концерт иначе и хочу обозначить кульминацию в другом месте. Точку. Вы меня понимаете?

Она кивнула, продолжая смотреть на него так, как смотрел бы, наверное, врач лечебницы для душевнобольных на своего неизлечимого пациента.

– Сегодня, – продолжал он, – я хочу, чтобы кульминацией стала не внешняя драма, а глубоко личные мотивы, внутренний монолог, душевная боль. Она скрыта в других частях, и её нужно выделить, подчеркнув этот переход, этот контраст динамикой, отношением к инструменту, характером давления на клавиши, а главное, своей мыслью. Нужно перестроиться самому, пережить совершенно иную историю, вспомнить свою собственную драму и вложить её в музыку, чтобы… Вы слушаете? О, простите, я увлёкся. Для вас это, должно быть, скучно.

– О нет, что вы, – возразила она. – Меня интересует всё, что касается страданий человеческой души.

– Вот как, – казалось, удивился он. – Словом, точка у меня сползла, и я не смог подчеркнуть в нужной степени эту перемену в своём настроении. Знаете, а вот Федя Шаляпин может. Я ещё ни разу не слышал, чтобы у него съехала точка. Чтобы он проигнорировал её и допустил сдвиг в кульминации. Этих точек может быть много: на каждой странице, в каждом периоде, в каждой фразе – своя. Но это маленькие точки. А есть большие. Точка части. Точка концерта.

– Это уже многоточия! – рассмеялась дама.

Рахманинов посмотрел на неё и тоже рассмеялся.

– Вы смеётесь, а между тем я зашла, чтобы сказать, что под вашими руками инструмент поёт. Это не фортепианная игра – это пение на фортепиано! Имитация вокального звучания средствами инструмента!

– Вы говорите это с благородной целью утешить меня и пожалеть, – нахмурился Рахманинов. – А между тем, «наедине с своей душой я недоволен сам собой», – пропел он фразу Онегина.

– Что ж, раз вы так считаете, вам виднее, не буду переубеждать. Но, пожалуй, утешу тогда другим: что бы вы ни говорили относительно точек, а тишину вы слышите хорошо. И это даже не мои слова. Я лишь могу подтвердить, услышав теперь собственными ушами ваш концерт вживую.

– Чьи же это слова? – Он, будто ребёнок, ждал похвалы.

Дама заметила это и опять улыбнулась.

– Музыканты как дети. Что ж, это сказал Алексей Максимович Горький. Читали вы его произведения? Кажется, он тоже неплохо слышит тишину.

– Читал ли я? – Рахманинов рассмеялся. – Он мой близкий, дорогой друг! Знаю, некоторые обвиняют меня в том, что я проявляю недостаточную тягу к литературе, но он подтвердит, что это совершенная… ну… практически… клевета. Впрочем, может, где-то он и прав.

– Как же, вы предпочитаете не читать? Или что вы предпочитаете? – кокетливо наклонила голову дама, поправив шляпку.

– Я предпочитаю читать оперные либретто. Слушать соловьёв и поэзию, ведь мне приходится подбирать тексты для романсов.

– Кажется, вам это неплохо удаётся, – заметила женщина.

– Вы надо мной либо шутите, либо издеваетесь, – посмотрел на неё Рахманинов. – Я не выношу рифмы. И каждый раз из кожи вон лезу, чтобы найти подходящий текст для романса – лишь бы было поменьше рифм. Когда-нибудь я найму себе ещё одного секретаря, который только и будет делать, что подыскивать подходящие стихотворения без рифм.

– Чем же вам так не угодили рифмы? – Дама насмешливо покосилась на него.

– По-моему, они только мешают музыке. В рифмах есть определённый ритм – и он мешает. К тому же рифмы, на мой взгляд, пустая необходимость, лишние слова, которыми поэт удлиняет стихотворение: не потому, что хочет выразить с их помощью мысль или образ, а потому, что ему просто позарез необходимо вставить хоть что-нибудь, чтобы использовать рифму. Это как головоломки и шарады – сухое движение внутри коридоров лабиринта. Расстановка букв по полочкам. Мы романтизируем поэтов как существ одухотворённых, а они всего лишь составляют ребусы и решают филологические задачки. Другое дело – стихотворение, свободное от этих рамок и обязанностей. В нём есть воздух и правда. В нём выверена каждая строка и нет ни лишних слов, ни образов. Такие стихи гораздо проще и приятнее окутывать вуалью музыки. Это уже не клетка для слонов в зоопарке; это – вода, в которой умирающая, открывающая рот и выпучившая глаза рыба приходит в себя, снова оживает и движется. Это как закат, который окрашивает стволы деревьев в совершенно другие цвета. Это…

– Ну вот, снова вы увлеклись! А ведь мы начали говорить совсем о другом.

Металлически брякнул дверной замок, и в тёмном проёме появилась голова того самого администратора.

– Сергей Васильевич! Через три минуты первый звонок!

– Спасибо, Митя.

Голова исчезла.

– Прошу прощения, заговорил я вас совершенно невежливо. – Рахманинов снова привстал и вежливо поклонился, прямо как у рояля на сцене. – Вы, видно, высокопоставленная особа, а я морочу вам голову какими-то точками.

– Знаете, – встала она, – я давно ищу такого ответственного человека, как вы. Ответственного по части… гхм… своей профессии. Есть у меня к вам одна просьба. Вернее даже сказать, задание. Делового характера.

Прозвучал первый звонок.

– Простите, мне нужно идти… – растерянно сказал Сергей.

– Что ж, поговорим позже. Вы меня не узнали – это бывает. Откуда такому человеку, как вы, помнить моё лицо.

…После концерта Рахманинов вошёл в артистическую, заранее предполагая, что незнакомая дама уже ждёт его там. Но каково же было его удивление, когда вместо богатой поклонницы госпожи он увидел Танеева, который говорил, что вообще не придёт на концерт.

– Можете не отвечать, я уже и так наслышан, – без церемоний выпалил он. – Но объясните, зачем, зачем она приходила? Что от вас хотела?

Мысли Сергея были заняты совершенно другими вещами – как, например, перевезти рояль в Ивановку на лето. В прошлом году грузчики поцарапали крышку и, кроме прочего, так грохнули инструментом об пол, что под содранным (свежим!) лаком на паркете появилась внушительная вмятина. Что и говорить о том, как мучился после этой транспортировки настройщик. Безусловно, таким рабочим доверять инструмент больше нельзя, нужно искать новых, но где? Кроме того, никогда не знаешь, как они себя поведут.

– Кто? – устало переспросил Рахманинов.

– Её высочество принцесса Елена Саксен-Альтенбургская!