– Он именно покончил с собой? Это точно?

Подбородок задрожал, и Сергей прикусил нижнюю губу, будто пытаясь таким образом сдержать волнение.

– Точно.

Невольно вспомнилось, как три с лишним года назад, когда Лёльки не стало, они с Мотей нашли на подоконнике его дневник. Лёля давно им не пользовался, там остались только старые записи, кроме одной, датированной декабрём и перечёркнутой столько раз, что они потратили уйму времени в попытках её прочитать. Они так часто возвращались к ней, обсуждали и пересматривали, что Серёжа запомнил наизусть:

«Чтобы не тянуло рассказать кому-нибудь, признáюсь здесь. Я специально поехал через Киев: хоть какая-то надежда. Что ж, кажется, удалось. Теперь хорошо бы довести дело до конца: для меня это единственная возможность выдохнуть спокойно. Больше я не потревожу вас. Будьте счастливы».

– Кого он имел в виду? – в недоумении спросил в тот день Матвей. – Нас?

– Больше похоже на внутренний диалог.

– С кем?

– С женщиной.

– Разве он был влюблён? Он всегда смеялся над этими глупостями. Ты же знаешь. Он говорил, что никогда, ни за что на свете не женится.

– А вдруг был? И решил испытать судьбу, поехав через Киев.

– О какой же тогда надежде он говорит?

– Очевидно же: заразиться тифом. Он ведь почти дословно пишет!

– Знать бы, кто она. Передать бы ей всё это, чтобы знала, какой человек из-за неё…

– Покончил с собой? Не могу поверить, чтобы такой человек, как Лёлька…

– …Не могу поверить, чтобы такой человек, как Володя, покончил с собой, – повторил Сергей, выходя из задумчивости.

Мать впустила его в комнату и, взявшись за латунную ручку через ткань платья, тихо притворила дверь. Серёжа смотрел на её волосы, убранные в аккуратный маленький узел на затылке, почти как у балерины – жены Шаляпина. Та была итальянкой и почти совсем не знала русского. Рахманинов улыбнулся, вспомнив, как Федя назвал её имя вместо Татьяны в арии Гремина. Она слушала генеральную репетицию «Онегина» в ложе – и даже не поняла, что Шаляпин таким образом признался ей в любви.

«Ей предлагали блистательную карьеру в России, но она полюбила Федю и вышла замуж, пожертвовав ради этого балетом. А он на самом деле не слишком-то и любил её, раз заглядывается на других… – Сергей вздохнул. – Вот и Наташа пожертвовала ради меня и фортепиано, и вокалом, хотя Тоня Нежданова приглашала её выступать вместе. Куда тут выступать, когда дети постоянно болеют… Бедные женщины, всё они перечёркивают ради любви к нам. Самих себя перечёркивают. Для чего Наташе это нужно? Чтобы расшнуровывать мне туфли, когда у меня болят руки? Чтобы чистить и складывать в саквояж сюртуки? И всё это только ради того, чтобы я был доволен». – Прищурившись, он отмахнулся от мыслей. Такие уведут куда угодно.

Он снова посмотрел на мать. Седина ей шла, даже украшала: отдельные волосинки поблёскивали на свету, как линии, выведенные острым пером на гравюре. Или будто отчеканенные штрихи на металлическом кувшине. Они подчёркивали полутона тщательно приглаженных прядей и полутени под усталыми, смиренными глазами, похожими на глаза Богородицы, глядящей с образов в красном углу. Всегда опрятная, молчаливая, она прошла в комнату бесшумно, как Святой Дух. Под её ногами не скрипнула ни одна половица.

– Застрелился, – сказала она с непонятной, почти неуловимой полуулыбкой и перекрестилась.

– Вы так спокойно говорите, мама, – ужаснулся Сергей и не без обиды подумал, что, если бы застрелился Аркадий, мать, пожалуй, говорила бы об этом иначе.

«Впрочем, на ваш век достаточно умерших детей и трагедий», – тут же подумал он, упрекнув себя за резкость.

– Застрелился прямо за столом на службе, в своём кабинете, – повторила мать, пропустив его слова мимо ушей. – Отправил помощника домой пораньше, а сам остался. Дела, документы, мол, какие-то ещё нужно было просмотреть. Так и пролежал всю ночь… Утром нашли его с простреленной головой.

– Может быть, тоже из-за долгов? Но я ведь высылал деньги! Или этого мало? Вы бы сказали, я бы выслал ещё! Скажите! Мало?

– Нет, Серёженька, нет. Денег достаточно, не нужно больше. Не думаю, что из-за долгов. Посмотри, время-то какое! Он же в участке служил. Может, дорогу кому перешёл или узнал что-нибудь секретное. Теперь полицейского застрелить ничего не стоит. Это ты там у себя в консерватории да у Слонова бед не знаешь. Вон как два года назад в декабре подожгли на Красной Пресне в Москве сытинскую типографию, как тогда рабочие стреляли в полицию! А красные дружины, которые с правительственными войсками сталкивались? Как жестоко это восстание подавили, сколько жертв! Может, и хорошо, что не позволила я отцу отдать тебя в военное училище. Кто знает, может, это и жизнь тебе спасло. А вот Володя…

– Знаю я, – мрачно парировал Сергей. – Пока эти бездельники, которые считают себя людьми рабочими, занимались ерундой и… бандитизмом, устраивая стачки, разбойные нападения, перекрывая железные дороги и строя баррикады вместо рабочих планов на заводах, студенты и профессора в консерватории трудились, занимались без перебоев. Вот кто действительно работает. Вот кто действительно рабочие. Забастовки у них, видите ли! С угрозой стрельбы по мирному населению, как в октябре тогда, два года назад. Почти вся Москва бастовала! Трудились только в консерватории, в филармонии, у Слонова да в Большом театре. Их бы всех собрать в кучу да отправить рельсы класть на Берег Миклухо-Маклая. Раз заняться нечем.

– Они же ради благого дела, вроде как… Партии хотят, чтобы создавать можно было… Думу…

– Да? – Рахманинов усмехнулся. – А деньги откуда?

– Какие деньги? – Мать взяла с кресла корзинку с вязанием. – Подержи-ка! – Она принялась распускать старую шаль и сматывать нитки в новый клубок.

– На листовки! Оружие! Откуда? У простых рабочих! – усмехнулся он.

Мать равнодушно пожала плечами.

– А я тебе скажу откуда: Мамонтовы, Савва Морозов, Рябушинский… Не только пролетариат восстание поддерживает! Ростов, Владивосток, Харьков, Екатеринослав!

– И с какой жестокостью всё подавлено! Господи, бедные люди! – Мать перекрестилась.

– Как ты можешь так рассуждать! – возмутился Сергей. – Каждый день эсеры кого-то убивают! Всюду стреляют, взрывают… Нигде в мире, кажется, такого террора нет! Тысячи! Тысячи людей! Что уж и говорить, если дачу самого Столыпина взорвали! Генерал-губернатор Москвы убит, и ведь не посмотрели, что великий князь Романов! Градоначальник Шувалов убит, генерал Сахаров…

– Тот, который бывший военный министр? Господи, генерал-то им зачем понадобился…

– Он самый! А в Тамбове что творится! Богданович, наш тамбовский губернатор, – и до него добрались, на тот свет отправили!

– Между прочим, – посерьёзнела мать, отложив клубок и отодвинув в сторону корзинку. – Аркашенька тоже отправился к месту службы, я теперь в Новгороде одна остаюсь, не считая пары подруг. Вот и думаю – может, придётся бабушкин дом продать.

– Бабушкин дом! Как же?!

– Сам же говоришь… Вон что вокруг творится! Не сегодня, так завтра крестьяне и бабушкин дом отберут, сожгут с нами же самими, ты посмотри, сколько помещиков сожжено заживо! Сколько убито смотрителей! Да и тяжело мне одной за домом следить-то. На крестьян в нынешней обстановке рассчитывать страшно. Может, не в этом году, но со временем, пожалуй, продам.

– Нельзя его продавать!

– Что поделаешь, Серёжа. Нельзя привязываться к вещам, к домам, к материальному… Что вон происходит с поместьями – сам погляди… В прошлом году в газетах писали: предложили в Думе закон об отмене частной собственности на землю. Слава святому Николаю – уж как я молила его, – услышал, внял! Не приняли его, закон этот, и Думу батюшка наш тоже распустил, но народ-то уже расшатался! В этом году, вон, Вторую думу учредили! А кто там – социал-демократы, эсеры эти, опять же, прости господи, кадеты, – вот оно, большинство, оппозиция! Сам Бог против них – не случайно у них, в Думе-то, и потолок второго числа обвалился!

– Хорошо бы, пришибло их этим потолком с их переменами и революциями, – проворчал Рахманинов.

Мать перекрестилась.

– Господи, Серёжа! Спаси тебя Бог от таких греховных мыслей.

– Этот потолок – гвозди да осколки – продают на Невском вместо печёных жаворонков, Скрябин говорил. Довольно недёшево. Продавать-то можно. А вот думать – грешно, – усмехнулся он.

– Молиться нужно, молиться. – Мать снова перекрестилась. – Ты говоришь, куски потолка продают вместо жаворонков. А жаворонков-то в Великий пост выпекают. В день памяти сорока мучеников-воинов Севастийских. Может, это и есть знамение. Что и мы сейчас мученики и нужно бы тоже отстаивать…

– Что отстаивать, матушка? Потолок обрушенный? Фундамент, на котором стоит искусство, нужно отстаивать! Традиции! Историю! Веру! А не ломать, как они. Кто знает, что большевики учудят. «Есть такая партия»! Хорошо, наверное, что бабушка не дожила до этих дней, а то она бы не выдержала.

– Вот я и думаю опять же – может, продать бабушкин дом… Да и Ивановку зря ты выкупил. Ну, выкупил – а теперь лучше продай!

– Никогда я не продам Ивановку! К тому же и права у меня такого нет! Это имение моей жены, а не моё! Я весь в долгах и только за счёт жены их выплачиваю! На неё вся моя надежда. А Ивановка – самое дорогое, что у нас есть. Дороже неё в моей жизни ничего нет и не будет.

– Вот и надо продать! Надо! Крестьяне вон уже право на землю получают. А так – были бы хоть деньги. Ну, с бабушкиным домом ещё подожду, может быть, но года через два… три… ну, от силы пять – продать надобно бы. Аркашеньке тоже нужно помочь деньгами, тяжело ему. Володя руки на себя наложил, теперь на тебя вся надежда.

– Опять деньги! Я же высылал только недавно! Снова Аркашеньке не хватает? – горько усмехнулся Сергей.

– Ты по концертам постоянно, по заграницам. То Дрезден, то Италия, то Швейцария, то ещё чего. Вот, гляди. – Она выдвинула ящик комода и, вынув из него какой-то самодельный альбом, как у Тур-Тур, которая раньше то и дело просила Серёжу написать что-нибудь в него или вклеить, протянула альбом Сергею. Раскрыв его, он увидел вместо стишков и увядших листочков газетные вырезки – объявления о его концертах, фотографии афиш, Лёлькины статьи…

– Здесь всё о тебе и ребятах Зверева собрано. Значит, и гонорары за всё это есть. И в издательстве, знаю, неплохо тебе платят – то романсы пишешь, то прелюдии. Вот и хорошо, что платят. А Аркашенька – на службе военной, там разве много дадут… Простым-то служивым. Он человек простой, не то что ты. Сейчас вот в Туркестан отправили.

– Я вышлю ещё денег. Только ты и себе оставляй, пожалуйста, а то всё ему, небось, достаётся.

– Спасибо. Между прочим, я тебе кое-что отдать хотела. – Мать снова заглянула в так и не задвинутый обратно ящик комода и, покопавшись в нём, повернулась к Серёже.

– Вот, держи. Бабушка всё просила выслать, да я забывала. Ты тогда так переживал о Лёле, да и Иринка всё болела – я уж думала, к Господу отправится, как доченька Саши Скрябина. Сколько ей было? Семь? Или пять?

Рахманинов помрачнел.

– И потом, ты вечно в разъездах. Одним словом, не до того было. На, бери, бери.

Он перевернул влажную руку ладонью кверху, и мать вложила в неё что-то лёгкое, прохладное. Это были бабушкины серебряные серьги – он сам подарил ей их, купив на деньги со своего первого концерта. Теперь они сильно потемнели и почему-то запылились, хотя лежали в шкатулке. Рахманинов помнил и другие её серёжки – те, что она носила чаще. Жалела надевать эти, боясь потерять. Серьги – он помнил – всегда блестели как новые, хотя бабушка чистила их не так часто: раз в год солью или речным песком, этого было достаточно. А после её смерти – в тот же злополучный год, когда умер Лёлька, – они потемнели за пару месяцев. Будто их никогда и не надевали, и не вынимали из шкатулки, как ещё одну пару серёг – были у неё и такие, которые бабушка ни в какую не носила и не любила даже трогать, – те, что подарил ей Серёжин отец перед помолвкой с матерью.

Мать снова придвинула корзинку с вязанием к себе, взяла один из клубков и принялась пристально рассматривать его со всех сторон. Было видно, что она хочет что-то сказать, но колеблется.

– Я вот что думаю: люди с деньгами за границу уезжают. Поговаривают, шесть тысяч заграничных паспортов выдали – и это только за прошлый девятьсот шестой год. Что, если и тебе… тоже?

– Что?! Что вы говорите такое!

Мать опять пропустила его слова мимо ушей.

– Такие времена – не знаешь, чего и ждать. Пока здесь происходят все эти… перемены… ты бы, пожалуй, мог не терять времени зря и хорошо бы заработал в той же Германии. Почему бы не съездить туда, не присмотреться? Ну, зачем такому талантливому человеку, как ты, портить здесь нервы и рисковать. И Аркаше мог бы помочь деньгами. А здесь что… Здесь всем сейчас не до концертов, не до музыки.

– Я никогда не уеду из России! Что за дичь вы мне предлагаете, мама! К чему мне уезжать! С чего вдруг! Здесь всё, что я люблю! Всё, что дорого! – Он нервно поскрёб ногтем уголок скатерти. – Пора мне. – Рахманинов встал.

– Ну что ж, – вздохнула Любовь Петровна и, решив не уговаривать сына остаться, снова отворила дверь, взявшись за ручку, прихватив подол своей складчатой ментеноновой юбки.[19]