– Это что, шутка?..

– Никаких шуток, мы и вправду обвенчались.

Дядя Сатин – а именно так и называли его между собой абсолютно все знакомые – добродушно рассмеялся. Юмор в этой семье любили и понимали.

– Что ж, в таком случае поздравляю! Но пока, Наташа, оставь свои семейные обязанности и подумай, не сможешь ли ты взять ещё двух учеников. Знакомые Саши Зилоти ищут подходящего преподавателя фортепиано. Сам он отказался, вот они и обратились ко мне. Сказали, что с удовольствием занимались бы у тебя, зная, какой ты чуткий педагог и преподаёшь уже семь лет. А ещё мне написала госпожа Нежданова – помнишь, та милая девочка, что выпускается из Консерватории в этом году. Между прочим, её уже пригласили в труппу Большого театра. Она полагает, если ты успеешь доделать новые романсы вовремя, можно будет попробовать включить и тебя в программу салонного вечера у… чёрт возьми, никак не могу запомнить её фамилию! Не важно. В общем, подучи то, что у тебя есть. Может, успеешь. Да и Серёжу можно было бы попросить включить тебя в программу концертов: в конце концов, теперь ты ему жена. – Усмехнувшись в тёмную окладистую бороду, он потянулся к самовару, чтобы подлить ещё чаю.

– Отец! Ты что, не веришь? Мы серьёзно!

– Эта Нежданова, между прочим, говорит, что тебе нужно больше выступать, привыкать к сцене. – Дядя Сатин с теплом посмотрел на дочь и перевёл взгляд на вазочку с имбирными пряниками, раздумывая, что лучше: взять ещё один пряник или же намазать маслом крендель. – Ты боишься публики, дорогая моя. Начинаешь смущаться и теряешь немалый процент качества исполнения. Чем чаще выходишь на сцену, тем проще будешь к этому относиться. И Сергей подтвердит – дело привычки.

– Для меня это не дело привычки, отец! – Наташа вспыхнула. – Сцена – не моё! У меня руки трясутся, когда я играю. Пальцы скользят, от волнения я попадаю мимо клавиш! Когда я сдавала выпускной экзамен, у меня, прости, пожалуйста, дрожала нога и подошва стучала по педали! Чтобы это не слышала комиссия, я приподняла носок и так и держала, опёршись на каблук, пока через пятнадцать минут не свело ногу судорогой!

– Ты моя пташечка. – Сатин встал из-за стола, выпрямившись во весь свой богатырский рост. Подойдя к Наташе, он обнял её. – Бедная. Я и не знал, что тебе так тяжело это даётся. Душенька дорогая! Но, знаешь, всё же я склонен думать, что ты, чего таить, немного ленишься. А хорошо бы привыкнуть. Попробуй. Нужно работать над собой, приучать себя и к труду, и к неудобствам. Иначе, милая, скучно жить. А тяжело будет – я ведь не заставляю, ты всегда сможешь оставить музыку. Выйдешь замуж – и…

Сергей не выдержал.

– Любезный Александр Александрович, она уже замужем. Вы не желаете верить, а мы – я сейчас говорю серьёзно – действительно обвенчались. Сегодня утром.

– В церкви шестого гренадерского полка. Это правда! – Наташа покраснела и опустила глаза.

Сатин недоверчиво смерил их взглядом. По его ухмылке стало ясно, что он по-прежнему считает это затянувшейся шуткой.

– Ну, довольно! Сколько можно издеваться над стариком! – рассеянно улыбнулся он. – Я и церкви такой не знаю! Что вы выдумываете!

– Она на окраине Москвы, – вставила Наташа и, расстегнув накидку, в которой вошла в столовую, оказалась в белом подвенечном платье.

Дядя Сатин стоял как громом поражённый. Сергей невозмутимо шагнул к нему и, не меняя своего постоянного – спокойного, ироничного, даже чуть насмешливого выражения лица, протянул руку.

– Доверите ли вы мне свою дочь, Александр Александрович? При вашей доброте, о которой буквально ходит слава, и после всего, что вы для меня сделали, я уверен, вы не откажете. И всё же я не хотел говорить заранее. Вы бы, чего доброго, начали Наташу отговаривать. – Он шутя ухмыльнулся, а Сатин изобразил на лице ужас. – А если и нет, то денег уж непременно попытались бы дать. И свадьбу устроили бы пышную, и гостей пригласили бы, и отправили бы нас потом куда-нибудь в Италию – подальше с глаз долой. Я не желаю этого. Я сам должен был заработать. Должен был доказать, что достоин Наташиного доверия, да и вообще достоин быть мужем кому-либо. Я не буду самонадеянно разбрасывать обещания, что дам ей всё, чего бы она ни попросила, но попробую, если только это самое «всё» может оказаться у меня самого. Я буду беречь вашу дочь, как свои руки, которые бережёт и она. Которые жалеет, даже если я завязываю ими шнурки – представьте, до чего дошла её несправедливая доброта ко мне! Если же вам нужны доказательства – за меня может поручиться… да хоть Саша Зилоти! Если позволите, уже сегодня вечером мы уедем в Вену, в столицу музыки. На пару недель, а может, и на месяц. Не хочу злоупотреблять вашей добротой и дальше.

– Наташа! – взмолился Сатин. – Ну и шутку вы оба с утра провернули! Поиздевались над стареющим отцом, у которого, однако, может и не быть такого запаса терпения! Скажи хоть что-нибудь! Да почему вы смеётесь! Вы же… двоюродные брат и сестра! Кто позволил? Кто согласился обвенчать?

– Серёжа давно уже откладывал деньги и потому смог подкупить всех на свете! – непривычно звонко рассмеялась Наташа.

– Хм, стоит признать, ты редко так весело смеёшься. Всё чаще хмуришься, – заметил Сатин.

– Ну не сердитесь, отец! Теперь только я и могу открыто признаться, что очень люблю Серёжу. И ведь всегда любила! Я так счастлива! Сами посудите, кому ещё быть мне мужем! – Она бросилась обнимать Александра Александровича.

– Да я здесь при чём! – отстранился от неё Сатин. – Это незаконно!

– Абсолютно законно, – возразил Сергей. – Взгляните. Вот конверт. Он адресован мне, но лежал в вашем почтовом ящике, поскольку и здесь я связан с вами различными долговыми обязательствами. Я имею в виду тот сыновний долг, который обязан отдать за вашу постоянную, безусловную доброту. Мы только вернулись, и я увидел это письмо – почтальон, видимо, принёс с утра. Я уже вскрыл и прочёл его – извольте и вы. Читать чужие письма непозволительно, но в этом случае я разрешаю.

– Странно, почему экономка оставила его в ящике? – удивился Александр Александрович. – А вам между тем пришли письмо и телеграмма. Очевидно, некоторые люди уже в курсе вашего праздника. Обидно, что не в курсе я сам.

– Вы позволите?

– Уж сделайте милость. Лучше бы вы так о венчании с моей дочерью спрашивали.

Серёжа насмешливо посмотрел на Сатина и развернул адресованную ему телеграмму.

СРОЧНАЯ

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТОЕ АПРЕЛЯ ОДНА ТЫСЯЧА ДЕВЯТЬСОТ ВТОРОГО ГОДА

СЕГОДНЯШНИЙ ДЕНЬ ДОЛЖЕН БЫТЬ САМЫМ РАДОСТНЫМ ДНЁМ ТВОЕЙ ЖИЗНИ ТЧК НАДЕЮСЬ ЭТО ТАК ТЧК ЖЕЛАЮ ИСКРЕННЕ СЧАСТЬЯ ВКСЛ НАТАЛЬЕ АЛЕКСАНДРОВНЕ НИЗКИЙ ПОКЛОН МОИ ПОЗДРАВЛЕНИЯ ТЧК СЕГОДНЯ ТЫ ПОЛУЧИЛ ЕЩЁ ОДНУ БОЛЬШУЮ ЗОЛОТУЮ МЕДАЛЬ КОТОРУЮ ВОЗМОЖНО НЕ ЗАСЛУЖИЛ ТЧК

МАКСИМОВ

ТИФЛИС ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ТЕЛЕГРАФ

– Что там? – поинтересовалась Наташа.

– Да так… Действительно, уже и поздравления подоспели. Удивительно, ведь, кроме брата и Матвея, я никому не говорил! – Свернув телеграмму трубочкой, Рахманинов небрежно сунул её в карман сюртука. Затем посмотрел на адрес, аккуратно выведенный жирными буквами на конверте с письмом, – оно было от Пресмана. Аккуратно оторвав уголок, Сергей вскрыл конверт, из которого выпала открытка. Он нагнулся, чтобы поднять её с пола: в окружении голубей и херувимов улыбались друг другу хитро прищурившийся гусар с роскошными усами и девица, жеманно оттопырившая мизинец. С опаской поглядывала она на амура с неприлично неприкрытыми ягодицами, который целился в них из-за розы в нижнем левом углу. К открытке было приложено и письмо:

«Дорогой друг Серёжа! Полагая, что сегодня не стоит быть слишком многословным, я от всего сердца поздравляю чету Рахманиновых! Пусть семейная жизнь вдохновляет Вас, как музыка, оставаясь при этом не настолько трудоёмкой. Желаю безусловного счастья, которое вы оба заслужили!

Се, пожалуйста, прости, что пишу об этом в столь знаменательный день, но я должен повиниться перед тобой. Помнишь, ты всё спрашивал о Лёле Максимове. Я написал ему и – грешен – рассказал о вашем венчании. Так что не переживай, у него всё хорошо: он по-прежнему в Тифлисе, даёт концерты и второй год продолжает преподавать в училище вместо выбывшего Левина. Помню, как в 93–94‐м возле билетной кассы стояла коробка, на которой было намалёвано: „Сбор от концерта предназначен на поездку Л. Максимова к г-ну А. Г. Рубинштейну“. Теперь этого уже нет, и мне искренне жаль, что наш дорогой Лёля так и не успел съездить к нему в Европу. Царствие небесное господину Рубинштейну – этими вовсе не свадебными пожеланиями завершаю я своё письмо к тебе.

Любящий тебя

Пресман

P. S. А помнишь, как Лёлька играл Рубинштейну Feux follets Листа? Тот подозвал его и задал вопрос: „Знаете ли вы, что означает Feux follets?“ Лёлька перевёл: „Блуждающие огни“, а Рубинштейн ничего не сказал, ограничившись только вопросом. Всё-таки, по-моему, Зилоти слишком много натаскивал его по технической части игры в ущерб смысловой стороне. Не зря ведь Зилоти называли „хорошим фортепианным техником“ – и только. Лёлька тогда так переживал, что с тех пор, кажется, ни разу не исполнял этих „Огней“. Я всё же не совсем согласен с господином Рубинштейном. По крайней мере, сейчас Лёлька блестяще совмещает в себе и содержательное начало, и глубину художника. Прости, что снова говорю о нём, а не о вас с, как я надеюсь, новоиспечённой госпожой Рахманиновой.

В очередной раз очень любящий тебя

Пресман

P. P. S. Cамое главное-то я и забыл: видишь, как скачут мысли! К чему я начал о Лёльке – я хотел повиниться перед тобой за то, что выдал ему твою тайну о женитьбе. Прости, пожалуйста. Я подумал, что он наверняка тоже захочет тебя поздравить, и просто не мог не сказать, когда в нашем разговоре была затронута эта тема. Кстати, он скоро возвращается в Москву – и на этот раз уже, по всей вероятности, совсем. Его пригласили профессором в Филармонию. Вот он, наш типичный непоседа. Извини меня за то, что говорю совершенно не по делу. Супруге низкий поклон и мои поздравления! И в который раз желаю вам бессовестно-необъятного счастья в семейной жизни!

Опять же, беспредельно любящий тебя

Пресман».

Серёжа сложил письмо и отошёл к стене.

– Всё ли в порядке? – поинтересовался дядя Сатин. – Вы вроде как побледнели.

– Витаминов после зимы недостаточно. Ведь в апреле я обычно гостил уже у вас в Ивановке, где мог и работать в поле, и сочинять в своё удовольствие. Но в этом году всё с задержкой.

Сатин одобрительно закивал.

– А вы прочтёте письмо? – полюбопытствовал Сергей.

Сатин взглянул на конверт.

– «Канцелярия великого госуда…» Что-о?..

Он торопливо вытряхнул на стол сложенный вдвое листок с гербовым вензелем и прочёл вслух:

– «Божиею поспешествующею милостию, Николай Вторый, император и самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; царь Казанский, царь Астраханский, царь Польский, царь Сибирский, царь Херсонеса Таврического, царь Грузинский; государь Псковский и великий князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский; князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Белостокский, Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; государь и великий князь Новагорода низовския земли, Черниговский, Рязанский, Полотский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский и всея северныя страны повелитель; и государь Иверския, Карталинския и Кабардинския земли и области Арменския; Черкасских и Горских князей и иных наследный государь и обладатель, государь Туркестанский; наследник Норвежский, герцог Шлезвиг-Голштейнский, Стормарнский, Дитмарсенский и Ольденбургский и прочая, и прочая, и прочая.

По прошению о венчании господина Рахманинова Сергея Васильевича и госпожи Сатиной Натальи Александровны.

„Что Бог сочетал, того человек да не разлучает“.

Евангелие от Матфея 19:6».

Рахманинов и Наташа сияли.

– Ну и дела… Гхм… Что ж… – бормотал Сатин, переводя растерянный взгляд с дочери на Сергея. – Если вы даже императора оповестили раньше, чем собственного отца… Что и говорить о нравах нынешней молодёжи! Но, – он состроил дурашливую рожицу, – лично мне современная молодёжь нравится!

Наташа снова бросилась его обнимать.

– Спасибо! Спасибо, папенька! Вы – самый лучший в мире отец!