Иринка наконец уснула. Продолжая аккуратно покачивать её на руках, Наташа наклонилась, чтобы переложить в кроватку, и закусила губу, чтобы не взвыть – спину пронзила острая боль. В этом полусогнутом положении, с тяжёлым младенцем на руках, ей казалось, что в поясницу вкрутили болт из калёного железа и теперь пытаются докрутить его – раскалённой кочергой. За последние два месяца Наташа привыкла, что в спине больше нет позвоночника: вместо него внутри живёт теперь странная, отдельная от неё сущность, состоящая из одних только воспалённых нервных волокон. Сама по себе живёт. Теперь она управляет Наташей, а не наоборот. Иногда казалось, что эта сущность даже может мыслить (ведь у неё же есть спинной мозг!), и злиться, и мстить за рождение ребёнка, которого теперь приходится носить на руках и наклоняться по многу раз в день. Она будто специально хочет избавиться от остальных частей тела (то есть от самой Наташи) – так, чтобы остаться одной и принадлежать только себе.

На мгновение замерев, Наташа медленно, понемногу высвобождая руки, переложила ребёнка на простыню. Затем так же медленно развернулась и аккуратно, на цыпочках принялась пробираться к двери, но одна из половиц предательски скрипнула. Малышка тут же проснулась и, скривившись, принялась пронзительно кричать, недовольно поглядывая на мать и засовывая в рот кулаки, будто угрожая:

«Ага-а, ты решила уйти, оставить меня без молока? Что ж, смотри, тогда я начинаю грызть кулаки! Видишь? Эй, ну посмотри же! Вот же, я их грызу! Ты что, не переживаешь за меня? Давай же, я хочу на ручки, я хочу кушать, я хочу, чтобы ты носила меня по дому, я хочу разглядывать его с твоих рук! Я не собираюсь лежать тут одна и скучать!»

Когда Наташа замерла, раздумывая, оставить малышку в кроватке или взять на руки, Иринка, смешно, с остервенением морща нос, принялась издавать похожие на лозунги короткие вопли, что-то вроде: «Мо-ло-ка! Мо-ло-ка!» Вздохнув, потому что хотела умыться и выпить чаю в тишине, Наташа снова наклонилась и взяла малышку на руки – та тут же вгрызлась твёрдыми дёснами в её воспалённую, больную, каменную грудь. Наташа взвыла и сжала зубы. Присосавшись, Иринка с равнодушием покосилась на мать и принялась требовательно, настойчиво вытягивать из неё желтоватое, жирное молоко.

– Ты же только что кушала! Целый час пила молочко – и опять голодная? – вслух обратилась к дочери Наташа.

Иринка снова без интереса покосилась на неё и сжала отросшими ноготками крошечной ручонки левую грудь. Наташа закусила губу и зажмурилась от боли – прямо искры из глаз!

На часах пробило шесть. С ребёнком на руках она спустилась в столовую. Кухарки сегодня не было, она отпросилась к сыну, которого обвиняли в уличных беспорядках. Вчера какие-то студенты опять устроили очередной погром: разбили витрину лавки одного богатого еврея. Поговаривали, что началось всё с мелкого хулиганства, а закончилось разбоем, избиением хозяина и непозволительной разнузданностью в отношении двух его дочерей, старых дев. К «веселью» подключились уличные проходимцы, которые разграбили товар и перебили редкую коллекцию антикварных часов, тут же завязалась драка азербайджанцев с армянами… К вечеру хозяин-еврей был, кажется, разорён и, кроме того, отправлен в карете скорой в Первую градскую. Аграфена божилась, будто её сын здесь ни при чём, однако его задержали, и со вчерашнего дня он готовился к экзаменам в участке: он ведь был студентом и, как ни странно, вполне себе образованным молодым человеком. Другими словами, на помощь кухарки в приготовлении сегодняшнего ужина можно было не рассчитывать.

Вздохнув, потому что теории музыки её учили с детства, а вот теории кулинарии – нет, Наташа присела на корточки и, придерживая ребёнка одной рукой, принялась выкладывать из корзины картофелины. Сестра постоянно упрекала её, мол, положи ребёнка да занимайся своими делами. Конечно, со стороны легко говорить. Сколько раз она пробовала: Иринка тут же просыпалась и начинала истошно кричать. По её щёчкам, на которых темнели красные аллергические пятна (видимо, Наташа что-то не то съела), ползли крупные, правильной круглой формы слёзы. То Иринку беспокоили колики в животе (Софья сказала, так будет продолжаться до трёх месяцев и бесполезно пытаться что-либо предпринять: всё равно колики будут – и точка), то болела головка (у малышей всегда болит голова от сильного ветра, и поэтому они плачут) – постоянно что-то происходило. И доверить кому-либо её тоже было нельзя – однажды Наташа уже послушала сестру и ушла на Серёжин концерт. Малышку Наташа оставила с кухаркой, полагая, что вечером та всё равно будет спать – обычно так оно и было. Когда же она вернулась, Иринка спала, горько-горько всхлипывая во сне, отчаянно и безнадёжно – такая крошечная, с зарёванным лицом. Наверное, она звала Наташу или хотя бы кого-нибудь, чтобы почувствовать рядом человеческое тепло, а бездушная кухарка оставила её плакать одну в кроватке, в темноте. Наверное, так и зарождается, и зреет в человеке недоверие к миру – когда тебя сразу же после рождения бросают на растерзание боли и темноте, оставив наедине со страхами. Ты зовёшь, просишь о помощи, но нет, никто не придёт, оправдываясь, что для тебя так лучше будет. Ты не можешь встать и уйти. Всё, что доступно, – это плакать от ужаса и уснуть наконец от усталости, в изнеможении, в бессилии, охрипнув от крика, – и всё же даже во сне ждать и надеяться, что кто-нибудь откроет дверь и по стене скользнёт спасительная полоска света.

– Маленькая ты моя! Ведь, кроме нас с Серёжей, и защитить тебя некому! – Наташа с сочувствием посмотрела на малышку и, почувствовав укол совести, крепче прижала её к себе.

Хотелось приготовить на ужин вкусное кушанье: что-нибудь из того, что любит Серёжа, но дома были только картошка и овощи. Послать за продуктами некого, а выходить на улицу в последнее время было страшно: эсеры постоянно устраивали теракты, убийства, поджоги… Газеты прилагали к страшным репортажам и статистику, согласно которой во всём мире не насчитывалось на тот момент такого количества политических терактов и убийств в отношении лиц, занимающих высокое государственное положение. Шесть тысяч человек! Шесть тысяч!.. Нападали как на мэров и военачальников, так и на обычных городовых, особенно по вечерам. После наступления темноты лучше было оставаться дома.

Левая рука затекла. Под весом Иринки её покалывали невидимые иголочки, но Наташа взяла в правую руку нож и принялась чистить картошку. Вы пробовали когда-нибудь очищать картофель одной рукой? Попробуйте! Не так-то это просто со спящим ребёнком, которого одновременно укачиваешь! Координация должна быть не хуже, чем у дирижёра! Однажды, ещё тогда, давно, после провала Первой симфонии, она спросила у Серёжи, почему ему не нравится дирижёрский жест Глазунова.

«Хочешь знать, как это трудно – дирижировать? Попробуй выводить в воздухе одной рукой квадрат, а другой – треугольник. Одновременно, синхронно. Так, а теперь вместо квадрата октаэдр! – ответил он. – Когда натренируешься, представь, что таких фигур у тебя не две, а целый оркестр и вдобавок к нему – солисты и десятиголосный хор. А иногда и два хора, как, например, у Генделя. При этом рук остаётся по-прежнему две».

Что ж, попробовал бы он со своими дирижёрскими способностями почистить одной рукой картошку, то удерживая её большим пальцем, то опирая о стол.

Внизу, в прихожей, щёлкнул дверной замок, и что-то громыхнуло – видимо, вернулся Серёжа. Вернулся, а ужин до сих пор не готов…

– Я пришёл! Наташа, ты где? – громко позвал он.

Только-только уснувшая наконец Иринка снова проснулась и хотела уже было вцепиться в грудь, но Наташа сурово отстранила её, и малышка принялась истошно кричать, гневно требуя то, что принадлежало ей по праву. Послышались торопливые шаги, и в кухню вошёл Серёжа.

– Вот вы где, любимые! Иринка, душа моя! Да уж, это, безусловно, как в анекдоте: всем друзьям я хвастался, что у меня со дня на день родится сын, а родилась, как это обычно и бывает в сказках, дочь! Боже мой, Наташа, чем ты занята?

– Хотела порадовать тебя. Мы сегодня, по-видимому, одни: Аграфена до сих пор не вернулась, – призналась Наташа.

– Этак она и ночевать в участке останется, – заметил Сергей. – Ничего там не известно с этим делом?

– Нет…

– Конечно! Народ недоволен, нужно найти виноватых! Кого бы обвинить во всём? Евреев! Веками ничего не меняется! Какой-то кошмар, как я устал от всего этого… Спасибо тебе за желание заботиться о таком препротивном, прекапризнейшем человеке, как я. Представляешь, всё! Всё! – усмехнулся он. – Я больше никогда не буду играть на концертах с Сафоновым! Довольно с меня его деспотизма и самодурства!

Рахманинов возмущённо взмахнул руками и нервно заходил вокруг стола, глядя перед собой и совершенно не замечая, как Наташа мучается, пытаясь очистить картофелину одной рукой.

– Правильно Лёлька говорил: у Сафонова в планах один Скрябин, от которого тот без ума! Скрябин, Скрябин – и новатор, и бог, и воплощение синтеза искусств! А из чего он создаёт музыку-то? Понамешал в один компот физику, математику, гармонию – и молодец! А главный плюс в том, что он – не ученик Зилоти. Конечно! Ненависть Сафонова к Зилоти порождает и ненависть к его ученикам. Правильно наш господин Диноэль пишет в своих критических статьях!

– Как он там, наш Лёлька-Диноэль? Ничего не слышно о нём? – осторожно поинтересовалась Наташа.

– Тридцатого ноября у него был концерт. Как всегда, блестящий – им восхищается весь музыкальный мир!

– В Тифлисе?

– Нет, кажется, в Одессе. Как я рад, что он решил окончить наконец свои странствия и возвращается в Москву! С его организаторскими способностями, с его правдой… Сколько великих дел Леонид Максимов здесь свершит! Лёлиной искренностью, как святой водой, нужно бы обрызгать все тёмные закоулки филармонии! Кроме того, он прославится как самый выдающийся пианист современности, вот увидишь!

– Ну уж ты загнул… Разве он лучше тебя? – робко перебила Наталья.

– Не то слово! Говорю, он объездит весь мир и будет прятаться, выходя из поезда, от поклонниц! Извозчики будут вытаскивать из его экипажа девиц, влезших туда тайком ещё с вечера! Всё это будет!

– По-моему, это твои собственные мечты, – рассмеялась Наташа.

Сергей запрокинул голову и всмотрелся в потолок.

– Что ты всё обо мне! Я – сапожник, а не музыкант. А о преподавании и говорить нечего – все знают, что в мире нет педагога хуже меня! А уж игра… Это только механика. Чувствую себя шестерёнкой в музыкальной шкатулке.

– Глупости какие, – нахмурилась она. – Как могут приходить тебе в голову подобные мысли!

– Это так. Мне невыносимо играть на концертах. Больше всего я ненавижу именно это! Как хотелось бы мне уехать из Москвы, подальше от этих невозможных улиц! Остаться в Ивановке и сочинять, сочинять – вместо концертов. Сочинять в саду, сидя за столом, который я сколотил прошлым летом. Помнишь, мы забыли убрать этот стол на зиму, и он отсырел после дождей? Ножки разбухли, потемнели – и пахнут теперь грибной сыростью. Пожалуй, следующим летом можно будет не ходить в лес и собирать грибы прямо под столом, сразу бросая в суп! А среди суповых тарелок будет ворчать и напевать лесные песни – прямо как у Шумана – раскалённый самовар, под который я положу связанную моею матерью салфетку. Она пришлёт её и напишет в письме: «Серёженька, сынок, ты так дорог мне! Я так тебя люблю! Совсем не меньше Аркашеньки!» Чёрт возьми, вот же червонный валет! Человек, с которым и связываться-то нельзя. Салфетка будет такая воздушная, дырчатая. Я поставлю на неё самовар, буду сочинять – и пить чай с чабрецом и мятой. А в вазочке будет светиться на солнце варенье из молодых сосновых шишек. Всё это будет совсем скоро, вот увидишь! Скоро начнётся зима, а там и весна, и мы поедем в Ивановку! Что может быть в мире лучше Ивановки, разве что вы с Иринкой! Там я напишу то, что… Весь концерт я думал о том, что приду домой и начну записывать… Интересные гармонии крутятся в голове. Я вот думаю, что, если в субдоминантовый септаккорд снова вставить увеличенную кварту? Вместо квинты. Это очень терпко звучит. Те самые шишки в сладком варенье. Благодаря им оно перестаёт быть сладким и начинает горчить, особенно если простоит всю зиму в погребе. Слушай, а что, если нам Лёльку с Мотей пригласить следующей весной в Ивановку?

– Конечно, это можно. – Наташа очистила третью картофелину, правда, шкурки оказались слишком толстыми и угловатыми, а сама картофелина заметно похудела.

– Я чувствую себя виноватым перед ним. В последнее время мы много спорили. Лёлька сказал, он берёт отпуск, чтобы концертировать в Одессе. Думаю, на это у него уйдёт месяц, и вернётся он как раз под Новый год. Главное, чтобы только не додумался поехать обратно через Киев. Что за напасть… То в Константинополе три года назад свирепствовала чума, а теперь в Киеве свирепствует тиф… Точно, «пришли последние времена». Слушай, а что, если не ждать весны, а всем вместе отпраздновать Рождество? Как в старые добрые времена, как у Зверева? Позовём Мотьку, Лёльку, Сашу Зилоти, Соню, Володю, маму, отца… Всех на свете, кто сможет прийти. Даже бабушку! Я сам, лично привезу её, лишь бы только она согласилась! Да, и была не была – хоть бы даже Аркашку! Или Скрябина!

– Скрябина?..

– Да! Пускай! Он бы стал той самой шишкой, придающей горечь варенью! А? Что ты думаешь? – Он наконец посмотрел на Наташу, мучившуюся с картошкой. – Боже мой, что ты делаешь?!

– Очищаю картофель! – невозмутимо ответила Наташа.

– Дай сюда! – Серёжа ужаснулся. – Одной рукой! С Иринкой! Дай я сам! Зачем я здесь нахожусь, по-вашему? Боб, бобрёночек мой! Яблоневый цвет! Как тебе сегодня кушалось-спалось? – Он поцеловал дочку в лоб (та забавно сморщила нос) и покосился на миску, в которой плавали тощие, угловатые картофелины. – Какие смешные! Вот эта, к слову, весьма похожа на профиль Саши Скрябина. – Он, как всегда, иронично усмехнулся. – Так! Я понял. Нынче сочинительство отменяется. Сегодня я буду поваром. Приготовлю картофель так, как его готовили в Вене! С луком, горчицей, уксусом… Что я всё о себе! Как ты себя чувствуешь?

– Болит по-прежнему, – вздохнула Наташа.

– Мазь не помогает?

– Нет.

– Пойди приляг, отдохни.

– Я лучше здесь, на кушетке. Послушаю тебя.

– Постой, вот, подложи подушку под спину. Так, хорошо. Как же мы сегодня без кухарки-то! – рассмеялся он. – Ничего! Когда поедем в Италию, я непременно разведаю, как они готовят свои изумительные макароны. «Танцевать для вас мы рады, позабыв про ночь и сон, а в награду нам лишь надо миску большущую макарон»! Научусь делать такие же, по всем правилам! Аграфена готовит их совсем не так. Нужно обязательно выучить её, впрочем, лучше я сам. Никому не доверю! А пока придётся довольствоваться картошкой. Зато по-венски! – Сергей встал с места и довольно засуетился – он любил готовить, и непременно что-нибудь необычное, чтобы всех удивить. – Может быть, именно такую ел Бетховен!

– Послушай, а ты и правда готов пригласить Сашу Скрябина на Рождество? – спросила Наташа, устроившись поудобнее.

Сергей перестал улыбаться и посмотрел рассеянно сквозь неё на полки с выставленными в ряд фарфоровыми блюдами.

– Не такой простой он человек, понимаешь… Не могу я к нему относиться однозначно. Будь он действительно премерзким типом, каким выглядит на первый взгляд, разве писал бы такую музыку?

– Тебе стала нравиться его музыка? – удивилась Наташа.

Не ответив, Рахманинов взял в руки нож и новую картофелину.

– Пожалуй, я включу в концерт его произведения. Когда-нибудь.

– Осторожнее! Ты так опасно держишь нож… Давай лучше я…

– Ещё чего! Что же я, белоручка какой! – улыбнулся он. – С косой в Ивановке в поле хожу, а тут – всего лишь обычный нож!