Чтобы попасть в церковь шестого гренадерского полка, нужно было пройти насквозь длиннейшие казармы. Складки накрахмаленной юбки приятно похрустывали, и Наташа аккуратно придерживала её, стараясь не зацепить тафту за угловатые края бесконечных тумбочек. На нарах лежали солдаты. Один за другим, они с удивлением оборачивались на непонятно откуда взявшихся жениха с невестой. Десятки лиц недоуменно выглядывали из-за железных прутьев изножий и изголовий, то и дело бормоча под нос: «Совет да любовь!» или «Ну и дурость!» Какой-то сухопарый молодой кавалерист, провожая их взглядом, насмешливо бросил вслед: «Вы ещё можете сбежать!»

Наталья Александровна не без удовольствия подумала, что да, такая возможность пока ещё есть. Сергей шёл чуть впереди – высокий, он невозмутимо, почти надменно вышагивал, не обращая внимания на плоские шуточки. Пытаясь не отстать от него, Наташа обратила внимание на то, что в последнее время он ещё больше стал сутулиться, а ведь Даль заметил как-то, что сутулость – это груз невидимых обстоятельств, которые человек вынужден нести на себе. То же и с шеей: Серёжа иногда жаловался, что шея невыносимо ноет после долгих занятий. Когда Наташа рассказала об этом Николаю Владимировичу, тот только развёл руками: «Как может не болеть такая длинная, тонкая шея? Особенно когда на неё надет хомут». Даль вообще был странным. Наташа не настолько безоговорочно доверяла ему, как Серёжа и как, например, сестра её Софья. Даже несколько побаивалась. Но его терапия помогала, и всё, что ей оставалось, – это молча наблюдать за тем, каким задумчивым становится её жених после каждого сеанса: подолгу молчит, закрывается в комнате и почти никогда не делится с нею мыслями.

Было обидно осознавать, что он рассказывает о своих планах, например, Феде Шаляпину или этой молодой вокалистке Неждановой, одновременно нахваливая её голос. Хотя, по правде сказать, голос у Неждановой был препротивный – не понятно, как её вообще взяли в труппу Большого театра, за какие такие заслуги. Ещё обиднее было то, что Наташин голос, не говоря уже о фортепианной технике, он не особенно хвалил, хотя та же Нежданова его выделяла. С ней – с собственной невестой и, кроме того, другом детства – он постоянно уходил в себя и не считал нужным делиться идеями, какими обычно делятся другие музыканты – над чем работает, что хочет написать…

Вот Саша Скрябин любой диалог переводил в разговор о себе. Не столько от гордыни и бахвальства, а просто потому, что все его мысли были заняты будущими планами и какими-то космическими, сверхгениальными, как он сам полагал, идеями. Многие из Серёжиных друзей считали, что это в чистом виде хлестаковщина, да и Наташа поначалу тоже так думала, но Сергей резко одёрнул её, сказав, что Скрябин действительно поглощён своими идеями и думать не может ни о чём другом. Неинтересно ему тратить время на разговоры о ерунде – он говорит о своих планах, об идеях, показывает друзьям наброски…

«Потому что он чересчур занят собой! – пыталась спорить Наташа. – Ты же никогда не показываешь свои незаконченные произведения и ни с кем не говоришь о творческом процессе!» Но Рахманинов снова перебил её, проворчав, мол, «кем ещё в этой жизни заниматься, как не собой. На себя и то жизни не хватит, а тут ещё о чужих мыслях переживать».

Наташа снова посмотрела на спину Сергея: он всегда умел подбирать стильные, элегантные костюмы, а сегодня был просто бесподобен – настоящий аристократ. Ей представилось, будто они точно так же пробираются после очередного концерта сквозь толпу Серёжиных поклонниц или толкаются где-нибудь на вокзале, опаздывая на поезд, с саквояжем и чемоданами в руках, спеша на очередной концерт. Наташа знала, как Сергей к этому относится. Он никогда не халтурил, в любом захолустном городке выкладывался полностью – так, что слушатели выходили ошарашенными – они не переговаривались между собой, а молчали, как поражённые громом, переполненные гармониями, модуляциями и каденциями. Музыка заставляла их заново пережить уже почти забытые, далёкие воспоминания, которые тлели, изредка вспыхивая медными огоньками. Наташа на мгновение прикрыла веки и ещё раз задумалась, сможет ли она вот так всюду следовать за ним. Помогать бороться с приступами чёрной меланхолии, как он сам называл своё частое состояние; вставать в пять утра, чтобы выгладить рубашки и убрать их в саквояж так же аккуратно, как это делает экономка; распоряжаться, чтобы его рояль каждое лето вывозили в Ивановку, следить за меню, чтобы кухарка правильно готовила его любимого леща с кашей и не перетомила вареники со сметаной, которые он также очень уважал.

Неужели сможет? И ради этого откажется от славы пианистки, которую ей прочили? Никогда, никогда больше не исполнит ни одной арии, ни одного романса голосом, который так хвалила госпожа Нежданова? Не услышит аплодисменты, посвящённые ей, а не её мужу? И главное, никогда, ни разу не выйдет больше на сцену. Разве только для того, чтобы протереть перед его концертом клавиши рояля салфеткой, смоченной в щёлоке.

– Серёжа… – неуверенно окликнула она его.

– Что такое, моя госпожа? – не обернувшись, спросил он.

– А… Разрешение на брак от архиерея епархии так и не пришло?

Он остановился и шагнул к ней.

– Нет.

– Нет?..

Он заглянул в испуганные Наташины глаза.

– Я в очередной раз раздал почти все деньги – на этот раз священнослужителям. Они согласились обвенчать нас и закрыли глаза на то, что ты – моя двоюродная сестра.

– Значит, наше венчание будет ненастоящим, раз его проведут втихаря, вне закона? – Она грустно огляделась, словно ища поддержки у гренадеров и кавалеристов.

– Самое настоящее, Наташа. Я написал прошение государю.

– Государю? Что же он ответил?

– Пока ничего. Ответ ещё не пришёл. Но сразу после венчания мы с тобой поедем в самый музыкальный город мира – в Вену. На это мне не жаль средств, я их долго откладывал. А когда вернёмся – и ответ подоспеет.

Он взял её за руку. Ладонь была огромной, тёплой, чуть влажной от волнения – как перед концертом. И такой привычной, родной.

– Что же? Боишься? Ты передумала? Не пойдёшь против всех? Расскажешь отцу?

Наташа в нерешительности опустила глаза и посмотрела на его руки. Беззащитные, бледные, почти прозрачные – правая замерла, будто повисла в воздухе между небом и землёй, а левая – та, что ближе к сердцу, ухватилась за её запястье, как за соломинку, и держится, держится изо всех сил, чтобы не сорваться. А на тыльной стороне ладони, голубым по белому, как линия гжельской росписи, вздулась венка – и внутри неё пульсирует музыкой жизнь.

– Нет. Я не передумала! – твёрдо сказала она.