«Долго её нет! – подумал Сергей и, облокотившись о бортик фаэтона, чиркнул спичкой. Наташа не одобряла его страсти к курению, но и отказываться не заставляла. – Лишь бы не встретилась с кем-нибудь в прихожей, не то они удивятся, что она собирается на утреннюю службу так рано одна, никого не подождав. А ещё больше удивятся, не встретив её в храме».

Послышались чьи-то лёгкие шаги, и Серёжа посмотрел на другую сторону дороги, где над крышами поднималось непривычно едкое, припылённое солнце. Его белые, дымные лучи простреливали улицу насквозь и, ослепляя, били прямо в глаза, отвыкшие за зиму от яркого света. Из-за угла показалась почти прозрачная фигура прохожего, придерживавшего шляпу так, чтобы она не сползла на лоб из-за сильного ветра: шляпа была несколько великовата и свободно болталась вокруг головы. Вглядевшись, Сергей заметил, что это вовсе и не шляпа, а форменная фуражка. Выправка и решительный чеканный шаг выдавали в прохожем человека с военным образованием, и Рахманинову показалось нечто знакомое в этой осанке, в этом пристальном взгляде. Человек перешёл дорогу и направился в сторону фаэтона. Сергей отвернулся и, продолжая вглядываться в пресное, бесцветное апрельское солнце, глубже втянул в себя табачную горечь – чтобы проснуться. В этот момент фаэтон покачнулся, и, обернувшись, Рахманинов узнал в господине, взобравшемся в коляску, своего старшего брата.

– Володя! Милый, хороший Володя!

– Серж! – Брат обнял его – так крепко, так искренне, так горячо, как могут обнимать при встрече только братья и только военнослужащие. Они замерли на целую минуту, молча обнявшись, будто позируя невидимому художнику, стоящему на другой стороне улицы и срисовывающему их. – Ты полагал, я не приду на твоё венчание, а я вот пришёл. Прости, что опоздал, заходил за Аркадием…

– Как я полагаю, он не придёт.

Володя смущённо замялся.

– Сказал, в училище сегодня важные дисциплины.

– А вечером?

– Дела. Подготовка к экзаменам.

– Понятно. У него всегда дела. И всегда важные. Он вообще очень деловой человек. Как давно я не видел тебя! Сколько уже?

– Три года, – добродушно улыбнулся Володя. – Ты заезжал в Новгород к бабушке по дороге из Петербурга. Ну, как по дороге – совсем не по дороге. Просто заезжал, – ухмыльнулся он.

– Да-а, а вы гостили там с женой! Кланяйся ей, она замечательная, раз полюбила моего брата!

Володя улыбнулся и снова крепко, с силой обнял его.

Сергей почувствовал, как его щеки легонько коснулись ребристые швы на погонах и тщательно отутюженная ткань гимнастёрки с еле уловимым запахом дегтярного мыла. Этот же запах запомнился ему и в Борисове, когда три года назад он встретился с Володей, можно сказать, заново познакомившись. С первых же минут Сергея подкупила искренность брата, его прямая решительность и простая, бесхитростная улыбка, которая подчёркивала дряблые, унылые мешки под вечно невыспавшимися глазами.

– Как Еленка, Серёжа? Затейник ты, назвал детей в честь меня и сестры. Добрый наш, хороший, любимый Володя! Вот родится у меня сын через годик-два, тоже назову его в твою честь!

– А если будет дочка? – засмеялся Володя тепло и искренне.

– Не-ет, у меня точно сын будет, вот увидишь! – подмигнул Сергей. – Так как их здоровье?

– Слава богу, уже хорошо. Серёжа переболел корью, мы извелись, пока выхаживали его, но теперь всё позади. Велел вот передать привет своему знаменитому дяде.

Добродушные глаза Володи постоянно улыбались. Сергей подумал, что это, пожалуй, даже странно, что человек с суровым военным образованием может быть таким мягким.

– Еленка похожа на нашу сестру: такая же кроткая, ласковая, песенки постоянно напевает. – Володя сделал паузу. – И голос как будто тоже низким будет.

Серёжа посмотрел на него. Какое-то время они помолчали.

– Ты всё же решил жениться на Наташе? – наконец спросил Володя, мельком взглянув на него и так же быстро отведя взгляд в сторону.

Сергей помолчал ещё немного. Перевернув ладонь, он провёл вторым пальцем по одной из линий.[17]

– Ты же не её любил. Я знаю, – грустно сказал Володя.

Серёжа посмотрел на фонарь на углу дома – солнце уже поднялось над крышами и, пошевеливая боками, пробиралось дальше, прячась поочерёдно за каждым фонарём, отчего те вспыхивали и растворялись, плавясь хрупкими пластинками стёкол.

– Я ведь обещал ей. В детстве ещё обещал.

Один из бликов отскочил от фонаря и ударил Володе в лицо – он сощурился и поднёс ребро ладони козырьком ко лбу.

– Она молодец. Выстрадала тебя. И от музыки отказалась, лишь бы быть с тобой… Добилась своего, видишь.

– Настырная, – пошутил Сергей и понял, что неудачно.

– Лучше, чем она, ты всё равно не найдёшь, брат. Ты будешь с нею счастлив.

– Меня волнует, будет ли она? Она – мой близкий друг. Я не хочу обижать её и огорчать.

– Потому и женишься. Ладно, оставим этот разговор.

– Ты прав, ни к чему.

– Мама приедет на венчание?

– Она собиралась, даже отложила деньги, но потом эти деньги понадобилось зачем-то срочно отправить Аркашке. У него же скоро выпускной. Нужно определяться, устраиваться. Пора бы уж отцепиться от маминой юбки и на ноги встать.

– Она писала. Но потом сказала, что ты выслал ей ещё денег и она купила билет.

– А накануне сдала его: снова Аркадий. Проиграл в карты очередную кругленькую сумму и теперь снова должен. Естественно, эти деньги она опять отправит ему. И в следующий раз тоже.

– Она любит тебя, – похлопал его по плечу Володя.

– Конечно, – приняв равнодушный вид, усмехнулся Рахманинов.

– Там за углом ещё один человек ждёт. Отец. Он не решился подойти. Боится Наташу встретить. Она ведь должна подъехать вот-вот?

– Если не передумала.

– Он очень хотел тебя поздравить, но ты же понимаешь, он боится. Кто-нибудь скажет матери, и тогда она узнает, что отец приходил, а он не желает мать расстраивать. Говорит, матушка решит, будто он явился нарочно – только потому, что она не приехала. Стыдно ему перед ней, но унижаться не хочет, да и жену боится. Та тоже сердиться начнёт: ревнует ведь. Не хочет, чтобы отец виделся с нами. Он просил пожелать тебе счастливой семейной жизни и умолял не обижаться. Хорошо?

– Ясное дело, – усмехнулся Серёжа. – Какие обиды. Сердитая жена всегда важнее свадьбы сына, что и говорить. Я понимаю.

Володя помолчал немного.

– Ты действительно очень дорог ему. Как и матери. Она твой портрет хранит: поставила на комоде на салфетку – последнюю из тех, что Еленка вышивала в ту зиму. И собирает вырезки из газет про твои концерты. У неё есть альбом, куда она их вклеивает…

– Я знаю.