Как только у дома номер десять по Серебряному переулку послышалось перестукивание копыт, Наташа отворила дверь и, оглянувшись по сторонам, торопливо сбежала по ступенькам. У ворот остановилась пролётка, на кóзлах которой вальяжно развалился извозчик с неряшливо сползшей на лоб шапкой, вывернутой наизнанку. Ещё раз боязливо обернувшись, Сатина плотнее завернулась в шаль и постояла немного, подождав, пока извозчик не спрыгнет на землю и не подаст ей руку. Но тот, судя по всему, не торопился, а может, и не собирался: он внимательно разглядывал фасад дома и задумчиво лузгал тыквенные семечки, обкусывая их по краям. Так и не дождавшись его помощи, Наташа ухватилась за обитый овчиной бортик и, ступив на подножку, взобралась внутрь.

– Едемте скорее! – взволнованно сказала она.

Извозчик покосился на неё с укором, беззвучно пожевал дряблыми губами и дёрнул поводья.

– Пожалуйста, побыстрее! – нерешительно повторила Наталья Александровна.

– Это можно, – сделал одолжение извозчик. – Я всё смотрел: дом у вас безвкусный какой! Архитектор, видимо, безрукий попался. Надо же, строить так, без души! Поналепил не пойми чего, вензелей каких-то заморских, тьфу, дурость! Вот в нашей деревне избы строят – другое дело. Сруб люди собирают, как древние римляне – мозаику: аккуратно, бережно, не спеша! Помолившись, да и рюмочку, как бы там ни было, не грех перед этим опрокинуть, для настроения! Даже паклю и ту укладывают с душой, просмаливают, чтоб ни единой прорехи, как говорится. В такой избе потом и летом ни мухи, ни комара, и зимой ни сквозняков, ни водицы. А наличники-то какие на окнах – видали? В нашем уезде Федот мастер был, особливо славился. Да он и не только наличниками – он и петушков таких вырезал на кровлю-то, на макушку – загляделись бы! Прямо как на ярмарке – словно леденцовые, сахарные. Бывало, деревянными оставляет, а то и раскрасить мог во все цвета радуги. Хошь тебе свекольный гребешок, хошь – морковное перо, а сверху ещё и лаком. Чтоб как яблоки в сахаре блестели на солнце – красные, румяные! Ох уж и петушки получались у него! Вот искусство! А тут чаво – только и копируют то греков, то римлян, то итальянцев: не пойми что, будто своего, родного, русского у нас нет!

Лошадь замедлила ход и остановилась.

– Приехали, барышня. Сами слезете? А то мне несподручно спускаться-подниматься каждый раз-то, – нахально спросил извозчик и почесал макушку под шапкой.

Выбравшись, Наташа огляделась.

– А где…

– Вон за углом экипаж, там господин вас ждёт. Да тёмный какой фаэтон-то, закрытый весь, понавешали ещё и спереди тряпок каких-то! Убивать он вас, что ль, везёт? Ссыльный, небось, вы бы поосторожнее, не ехали б лучше.

Наталья Александровна не выдержала и рассмеялась. Её глаза заблестели, щёки зарумянились, даже лоб покраснел. Было похоже, будто она пересидела в саду или на балконе и слегка обгорела на первом весеннем солнышке. Даже веснушки проявились светлыми, рыжеватыми брызгами-бликами, отчего лицо ожило, стало подвижным и настоящим, родным и близким для всех, даже для этого ямщика. Видимо, он почувствовал это и тоже улыбнулся в ответ, заразившись беспричинной, непонятной ему радостью.

– Чего это вы так улыбаетесь? – поинтересовался он с любопытством.

– Венчаться едем! – выпалила неожиданно для себя Наташа и снова рассмеялась. – Втайне от всех, в деревенскую церквушку за окраиной города! Представляете!

Она легонько подпрыгнула и, вдруг вскочив на козлы, обняла извозчика. Тот, расчувствовавшись, прослезился.

– Ну-у-у, барышня! Вот это дела! Невеста, значит? С чем вас и поздравляю! Совет, как говорится! Любовь! И… Что там ещё? Детишек побольше, курочек, свинок!

– Да что вы, какие свинки, мы музыканты оба, – расхохоталась Наташа, спускаясь с козел.

– Постойте-ка, – на этот раз придерживая её руку, привстал извозчик. – А ведь я возил раз молодых тоже на венчание в деревенскую одну часовенку. Как сейчас помню, в девяносто восьмом это было, четыре года назад. В Гагино возил! Помню! А потом и в усадьбу Путятино, в версте оттудова! Невестой была не наша барышня – итальянка, балерина, краси-и-ивая такая! Жених сам сказывал, что балерина. Басил всё, голос уж больно низкий, противный, неприятно даже слушать. Думаю, наверное, на железной дороге работает.

– Почему на железной-то? – снова рассмеялась Наташа, подумав, что у Сергея ведь тоже басовитый голос.

– Да, вот и я подумал – чего мне такое в голову взбрело. Второй мыслью решил, что, пожалуй, зазывала, торговец уличный. Старьёвщик, может. Ходит, кричит, старину собирает. А может, жаворонков сдобных продаёт. Мучился всю дорогу, извёлся совсем, пока они там с их балериной-то ворковали. Она – щебетком своим, он – басом. Решил наконец спросить. Что мне терять. Не прогонит же меня от лошадей-то, моими собственными вожжами! Ну, спрашиваю: «Барин, а вы кем работаете?» – «В Большом театре пою», – говорит. Ну, я так и покатился со смеху, отвечаю ему, с возмущением даже: «Петь-то и я пою, а работаете вы кем?» Так он меня и на свадьбу потом позвал, представляете?

– Да ну? – продолжала смеяться Наташа. Ей давно уже пора было идти, но не хотелось прерывать этого словоохотливого человека.

– Да-а! – гордо выпятил грудь извозчик. – После свадьбы я ещё недолго там побыл с ними, слышал, как он поёт. Так себе, честно признаюсь. В деревне моей матушки был такой – Кузьма, пел на порядок лучше, особливо в бане. А после меня уговорили до утра уж остаться: выпивали они да и меня угостили – мёд-пиво, и я там был… Представьте, так и сидел с ними, как падишах! Не верите, что как падишах? Зуб даю вам – вот этот. Он уже гнилой совсем – если что, не жалко. Говорю: сидели мы прям как туркестанцы на полу, кружком, на ковре в Путятине. До утра просидели, так и уснули там, а с рассветом под окнами как раздастся грохот, звон – ужас что такое! Я переполошился: думал, лошадь подохла, упала, да и фаэтон заодно опрокинула. Оглобля правая, небось, тоже переломилась, а я ведь только недавно трещину заделывал! Клей мне какой-то расчудесный привёз один помещик, мы-то все после отмены крепостного вольными стали, можем теперь и с помещиками дружбу да дела водить! Ну вот. Я подскочил – да и гости другие повскакивали тоже, в окно выглянули – а там не лошадь и не фаэтон, а целый оркестр! И играют не на балалайках и жалейках, а кто на чём: на кастрюлях, на железных заслонках, на печных вьюшках, а дирижировал этим всем не абы кто, а господин Рахманинов, между прочим! Знаете такого?

– Ни разу не слышала! – засмеялась Наташа. – Это кто такой? Помещик? Или тоже певец?

– Ну вот, видите, вы вроде и музыкантша, а самых очевидных людей-то и не изучаете! А можно было бы своих знать! Он тоже у Саввы Мамонтова-то этого под начальством, у него же и бас тот пел, он и рассказывал. Но этот вроде как композитор. Петь, играть не умеет, но сочиняет и дирижирует. Так и водится у них, если ничего не умеешь. Я под окнами филармонического общества раз стоял, слышал. В прошлом году, кажется, это было, зимой. Что-то такое исполняли – я было чуть не уснул, и мелодия усыпляющая, самое то под вечер! Название только не помню. А афиши по всему городу висели. Что ж вы, и афиш не читаете?

– Ладно, пора мне, – улыбнулась Наташа. – Послушаю вашего Рахманинова, так и быть, раз советуете! Всего доброго!