– Теперь вы пробуждаетесь. Сон постепенно рассеивается, и вы входите в естественный мир в своём обычном состоянии – в прекрасном настроении, вдохновлённый новыми идеями.

Психотерапевт Даль щёлкнул пальцами.

Сергей нехотя открыл глаза и осторожно поморгал.

– Как себя чувствуете? Всё хорошо?

Рахманинов огляделся и, потерев глаза, выпрямился в кресле.

– Не хотите рассказать, что видели?

– Да. Да… Только сначала воды.

– Пожалуйста! – Доктор поднял с придвинутого к креслу низкого столика графин и, сняв стеклянную крышку, налил в стакан такую же стеклянную воду.

– Итак, – требовательно вгляделся он в лицо пациента. – Во сне вы улыбались.

– Я не видел ничего смешного, – заметил Рахманинов.

– Что же вы видели?

Сергей набрал в лёгкие воздуху и секунды на четыре задержал дыхание.

– Вы бы лучше спросили, что слышал. А слышал я, будто напишу, как вы уже обещали, «гениальное» произведение – как и в тот раз, со Вторым концертом. Вы постоянно повторяете одно и то же.

– Вы чувствуете раздражение по этому поводу?

– Нет. – Рахманинов немного подумал. – Нет. Я видел во сне Борисово, под Новгородом. Я бывал там, давно – у бабушки – пожалуй, единственного человека, который меня по-настоящему любил. Наверное, потому я и улыбался? Странное место… Мне было так хорошо там – и одновременно страшно.

– И страшно, и хорошо?

– Я снова стал маленьким: меня, как в детстве, несло в лодке-душегубке по реке Волхове.

– Душегубке?..

– Так называют их рыбаки: управлять можно одним веслом, но стоит чуть дёрнуться или неудачно повернуться, как душегубка опрокидывается, и тогда приходится добираться до берега вплавь, да ещё и лодку перед собой толкать. Так плыл я и плыл – мимо жёлтых водоворотов, через омуты. Поверхность реки то и дело поёживалась, схваченная, подёрнутая рябью, будто её гладил против шерсти зябкий ветер. На излучине падали на воду тени от огромных туч, слизывая блики, а откуда-то снизу доносился со дна колокольный звон, словно на дне остались погребены затопленная деревня, разрушенная колокольня и даже церковное кладбище… И голоса слышались из-под этой страшной воды.

Сергей нажал ладонями на веки, будто стараясь выдавить из них остатки сна.

– Говорили что-нибудь эти голоса?

– А как же! Всё уже известное вам. Говорили словами Кюи. Как он там выразился после премьеры моей «Первой симфонии», помните? Что, «если бы в аду была консерватория, Рахманинов числился бы в ней первым композитором» – настолько дьявольскими диссонансами я угостил их всех. Господи! Как же хорошо, что Ты позволил этой симфонии не звучать больше! Никогда! Никогда в жизни я не допущу, чтобы она была исполнена ещё хоть раз!

– Так. – Даль вынул пузырёк, который зачем-то держал в кармане пиджака, и, отвинтив крышку, сердито потряс им над стаканом. – Пора принимать капли. Вы чересчур возбуждены. И снова из-за этой несчастливой симфонии! Сколько времени прошло, а она никак вас не оставит.

– А вас бы оставило, Николай Владимирович? Вы, между прочим, сами альтист. И сын ваш – виолончелист. Его бы оставило, если бы он… Я даже не знаю, как объяснить, чтобы вы поняли. Скажем, мечтаете вы редкий труд написать, изучаете психоанализ всю жизнь и, допустим, открытие сделали. А вам вот такое: что вы, мол, со своим открытием – первый среди чертей в аду!

– Помилуйте, дорогой мой друг! Вы уже сочинили после этой бедной симфонии столько всего! Какие вокальные циклы! Какой Второй концерт, который вы – благодарю покорно – изволили посвятить мне! Это заслуженный успех, а вы по-прежнему сомневаетесь в себе.

Рахманинов равнодушно хмыкнул.

– Конечно, сочинил: нужно ведь было как-то возвращать долги! Я и у Сатиных занял тогда довольно крупную сумму, чтобы вернуться из Петербурга и просуществовать хоть какое-то время, только вот эти деньги в поезде украли.

– Послушайте, вам нужно оставить подобные мысли. Вы будто упиваетесь ими. Вместо того, чтобы избавляться и думать о…

– Упиваюсь! – Сергей рассмеялся. – Я бы с радостью упивался, а вернее, напивался, да вот только не берут меня ни вино, ни кабаки, а значит, и чижиться-пыжиться нечего. Счастливцы те, кому выпивка помогает. Если помогает. Я же остался наедине со своими звуками, с началом симфонии, с аккордами, что подкрадывались, шевелились за стенами, шарахались от кошек, хоронились по углам. Я бы голову разломил, лишь бы только никогда больше не слышать… их. Я и пытался не слушать – давил, давил пальцами на череп, но звуки от этого лишь усиливались – издевательство! А ведь тогда я наивно полагал, что никто прежде и не писал ничего подобного! Знаете, я и сейчас считаю, что симфония написана хорошо. Хорошо! Мне она нравится, да! Она убедительно выстроена, продумана от и до, сделана на совесть. Другое дело, что исполнена скверно: Глазунов не способен ни чувствовать, ни… Когда я играл эту симфонию на рояле – друзья хвалили её. Все, все хвалили! А после премьеры они же, всё те же люди, и ругали! По-вашему, это как понимать? Я убеждён, понимать это можно только лишь как то, что исполнена она была из ряда вон отвратительно. Кроме того, инструментовка! Наисквернейшая…

– Дорогой Сергей Васильевич, не жалейте. Впереди – жизнь, целая жизнь! Ещё не раз вы будете дирижировать своей симфонией сами. И этой, и другими!

– Ну уж нет, дудки. Я наложил запрет на её исполнение. Никогда, никогда больше её не услышат! Раз даже голосá из-под воды нудят, повторяя в деталях, как она неубедительна. Раз даже друзья…

– Довольно, драгоценный Сергей Васильевич, о симфонии. Не смотрите назад. Поймите, вы будто идёте, повернувшись спиной, задом наперёд, глядя в прошлое, а не вперёд, в будущее. А между тем вы написали Второй концерт – и какая у него вторая часть! Разве есть у наших с вами современников что-либо тоньше этого?

– У меня нет сил, Николай Владимирович.

– Неправда, не поверю. Вы всегда говорили, что только во время работы чувствуете, что живёте, ощущаете прилив этих самых жизненных сил и отдохновение даже. Вы же так хотели сочинять! Всегда хотели! Боролись за это! Со Зверевым поругались, ушли от него – и ради чего? Ради этого!

– Знаете, я тоже поделюсь с вами одной мыслью. Но сперва извольте продолжить про сон.

– Ну что сон… Вечный сон и становится самым вожделенным. После злополучной премьеры симфонии мне именно так показалось. И когда Николай Сергеевич ушёл, я подумал: ведь собственно покоя не хватало ему прежде – этой тишины, просто тишины – без улыбок, без смеха, которыми довольствуется жизнь.

– Ну вот, снова вы о грустном. Как думаете, не могли вы предчувствовать уход Петра Ильича?

– Если бы знал, – он прикусил губу, – разве стал бы рассчитывать на постановку «Алеко» в Большом – в одной программе с «Иолантой»? Ведь готовили. Должны были дать в декабре.

– Вы так и не рассказали о своём сне, – заметил Даль.

– О, мне даже пришло в голову написать о нём романс! Но называться он будет не «Сон», – оживился Сергей.

– Расскажите же.

– Дальше, в сущности, были просто ощущения. Я выбрался на берег, вытянул душегубку (течение всё пыталось отобрать её у меня), поднялся по косогору – и, пройдя по холму, сел на ковёр из хвои, опёршись спиной на ствол сосны. Шершавая кора давила на позвонки, вдали река горела огнём. У другого берега в тени, под ивами отражались в тёмной воде кучевые облака. Так высоко они поднялись в небо, что впитали в себя солнце и теперь ослепляли отражением, как двойные зеркала, подсвечивая поверхность реки. Был полдень, и гомон птиц немного поутих – они скрылись от жары среди листьев. Я смотрел, смотрел – и никак не мог насмотреться: так мне было хорошо в этом месте… И так тревожно.

– И здесь «тревожно»! Вы же сказали – «хорошо»! – всплеснул руками Даль.

– А почему, не догадываетесь?

– Не томите.

– Это ведь был не этот свет. А тот. Понимаете?

– Бог с вами!

– Я понял, почему мне было так хорошо: то место у сосны было моей могилой. Я будто сидел у собственного захоронения и смотрел из-под земли, из её влаги, которую пропускают сквозь себя черви, перерабатывая наши тела в новое, растительное перерождение, отпуская душу к солнечным облакам, чтобы смотреть на реку сверху, не с косогора, а выше, намного выше… Мне было хорошо, потому что я чувствовал тишину и покой там, в земле или возле неё, под этим деревом. Такая вот фермата, остановка. Я был одновременно и далёким колокольным звоном, и дождевым червём, прячущимся от неприятных, обжигающих лучей в живой, движущейся, дышащей, извивающейся тысячами микроскопических жизней почве. Земля обнимала меня, как мать, которая почти никогда этого не делала. И не было людей, там были только Бог да я – в этом месте, в этой могиле.

– Господь с вами! – повторил Даль и прошептал что-то, спрятав руку в карман. – Вы ещё не долечились. Височные боли продолжаются? Нам нужно продолжать терапию.

– Не беспокойтесь. Не думаю, что меня теперь что-нибудь выбьет из колеи так, как эта симфония. Да, пожалуй, я напишу очередной романс – просто потому, что нужны деньги. За романсы хотя бы платят, а мне чем-то нужно оплатить свадьбу, кроме того, я хотел сразу же после венчания отправиться с Наташей в Вену.

– Нужно вытаскивать вас из этого состояния. Свадьба, а вы по-прежнему думаете о симфонии, о могилах, о какой-то ерунде!

– А что, если я скажу, что свадьба – это тоже для меня могила? Как другу вам признаюсь, не как психотерапевту.

– ?..

– Это ведь черта: переход в мир иной, неведомый. Нет, вы не думайте, я люблю Наташу, но как милого друга люблю, как сестру – она, собственно, и есть мне двоюродная сестра. Сколько добра сделала, уж чего только не вытерпела. Разве не обязан я ей за доброту и преданность? Да и кто ещё готов вытерпеть такого мерзкого, преневозможнейшего человека, как я? Турка вот не готова. И Психопатушка, её сестра, которая была влюблена в меня всё детство. Кто ещё? Анна Лодыженская? Я не рассказывал вам о ней. Её я любил больше жизни, больше музыки, а ведь она была замужем. Её бы хотел я сейчас видеть рядом, но вижу лишь чеки на имя её мужа, которого взялся содержать, помогая деньгами. А её больше нет. Да и не было никогда, верно. Пожалуй, муж сам её выдумал, чтобы досадить такому противному композиторишке, как…

– У вас снова начинается припадок. Вот, выпейте. Небольшими глотками.

– Я пойду, пожалуй. Сегодня мне тревожно у вас. Вроде бы и свечи горят, как в церкви. Фитильки, огарочки – потрескивают, как поленья. И запахи – будто от кадила дымит. Но не успокаивают они. Наоборот, пугают.

– В таком состоянии я не могу вас отпустить. – Николай Владимирович удержал его за плечо и оглядел комнату. Затем, видимо что-то припомнив, он выдвинул массивный ящик письменного стола и вынул оттуда ножницы с затейливыми резными ручками: светлыми, гладкими – кажется, из слоновой кости. Их кольца были выполнены в виде глаз странного, вероятно, мифологического существа и одновременно напоминали пузатые глиняные горшки. Лезвия украшала затейливая чеканка с орнаментом из колючих стеблей и длинных узких листьев, которые обрамляли слова молитв, выгравированных арабской вязью. Наверное, такими ножницами торговали на улицах Йезда или Исфахана персидские торговцы.

Даль положил раскрытые ножницы на сиденье кресла, и их лезвия стали похожи на клюв пеликана, ожидающего рыбину. Кинешь ему эту рыбину, не успеешь впопыхах отдёрнуть ладонь – и он хватанёт твою руку жадным костяным клювом.

– Садитесь.

– Сюда?

– Да. Ножницы должны быть на стуле.

Сергей с сомнением покосился на «пеликана».

– Не испортит ли остриё обивку, если я сяду…

– Садитесь, садитесь. Вы всё смотрите на ножницы, но не стоит слишком долго вглядываться: это дэв, пустынный дух. Видите, какие огромные у него глаза: встретитесь с ним взглядом[16] – он тоже начнёт пристальнее к вам присматриваться, а это уже ни к чему. Дэвы бывают злыми и добрыми, но это всё же ду´хи, и никогда не знаешь, что может прийти им в голову. Они даже способны поменять отношение к вам и превратиться из добрых в злых.

– Ручка-то белая, – заметил Рахманинов.

– А цвет вовсе и не говорит о том, что дэв добрый. Садитесь, садитесь. Эти ножницы прислал мне из Баку один давний знакомый. Он выменял их у перса – кажется, зороастрийца, который лечил душевные недуги воском. Тот, в свою очередь, раздобыл ножницы, кажется, в Ливии у какого-то колдуна-араба. Я, если честно, давно уже интересуюсь восточной культурой и мечтаю изучить кое-какие медицинские практики. Вот увидите, однажды я непременно отправлюсь в эти страны и привезу вам оттуда талисман, который будет и здоровье беречь, и помогать сочинять.

– И вы верите в это? – скептически поморщился Сергей. – Вы ведь православный человек. Если дальше так пойдёт, вы предложите мне и душу продать за талисман! – рассмеялся он.

Даль серьёзно посмотрел на него и, сняв очки, принялся протирать линзы мягкой салфеткой.

– Вера, дорогой мой, это прочтение с разных ракурсов. Толкования народов, находящихся в разных точках земного шара. Все они воспитаны каждый в своих традициях, в своей культуре. Было бы странным полагать, что все должны видеть Всевышнего одинаково. Душевные недуги, друг мой Сергей, – тонкая материя. И когда медицина не может найти первоначальную причину – ну, то самое, из-за чего корень начинает загнивать, – тогда на помощь и приходит психотерапия. А ей, в свою очередь, различные нестандартные опыты в том числе. И ритуальные, и сакральные, и магические, к которым так или иначе человечество пришло, опять же, из совершенно разных точек земного шара и успешно применяет по сей день. Это вовсе не отрицает официальную медицину. Но дополняет её, а порой становится и единственным средством излечения.

– Вы меня пугаете. Но, кто знает, может, вы и правы, если бороться с чёрной меланхолией мне помогает колокольный звон и псалмы, которым ещё в детстве учила бабушка. Это ведь, пожалуй, вариации в той же тональности?

– Да-да, без модуляций и отклонений, – усмехнулся Даль. – Садитесь же, садитесь. Вы всё пытаетесь оттянуть!

Сергей мельком покосился на стул: от ножниц с ручками из слоновой кости веяло чем-то неприятным – запахом, которого не видишь, но ощущаешь настолько явно, что хочется невольно зажать нос и скорее отвернуться. Наверное, это было смрадное дыхание дэва. Он быстро взглянул в его жуткие кольца-глаза и нехотя повиновался.

Даль кликнул свою экономку и шепнул ей что-то на ухо. Что – Рахманинов не расслышал. Через несколько минут она уже внесла в комнату большую кастрюлю, из которой шёл пар. Внутри, судя по всему, кипела вода. Психотерапевт снова выдвинул ящик стола и, звякнув то ли пузырьками, то ли инструментами, вынул истёртую, уже позеленевшую медную турку со следами коррозии на запаянных швах. Ещё покопавшись немного в ящике, он взял оттуда несколько самых больших церковных свечей тёмного, буро-медового оттенка. Они лоснились, как липкая, пропитанная маслом бумага; к их головкам прилипли белые, вымазанные в воске, ещё ни разу не зажигавшиеся фитильки. В нос ударил тяжёлый, удушающий запах. Подумав немного, Сергей вспомнил его: это был пряный и терпкий аромат духов Анны Лодыженской, который казался ему то слишком сложным и вычурным, то, наоборот, чересчур прямым и безыскусным – кажется, амбра. Откуда мог здесь взяться этот запах, он не понимал, но чувствовал его явственно.

– Что это за свечи? – нерешительно спросил Сергей и сам испугался своего вопроса.

– Не поверите: с отпевания вашей знакомой.

У Сергея отхлынула кровь с лица.

– Откуда они у вас? Вас же там не было! Мы тогда ещё даже не познакомились! И вообще… – Хотелось спросить ещё кое о чём, но он промолчал.

Даль многозначительно поднял брови и привычным движением сунул свечи в медную турку, поставив её на дно кастрюли с водой. Это называлось водяной баней. Свечи начали плавиться у основания: становясь всё меньше и меньше, они сползали вниз по стенкам и превращались в липкую массу, похожую на странного цвета сироп, на растопленный, жжёный сахар.

Растопив воск, Николай Владимирович, не мешкая, вынул нагретую турку из горячей воды и принялся выводить ею невидимые круги (против часовой стрелки!) над головой Сергея. Параллельно с этим он читал еле слышно отрывки из псалмов вперемешку с непонятными заговорами. Как Рахманинов ни пытался понять и запомнить хоть что-нибудь из этого, он расслышал только последние слова – «ключ, замок».

Сказав это, Даль закрыл рот: резко, внезапно – так, что даже стукнули зубы. Сергею показалось, будто в этот момент психотерапевт рывком захлопнул невидимую дверь между реальным миром и непознанным, словно боясь, что населяющие тот мир сущи успеют перебраться в комнату.

«Может, эти сущи живут в самóм Николае Владимировиче и, открывая рот, он выпускает их с заклинаниями и молитвами, и тогда они выползают на свободу, чтобы… Чтобы что?»

Даль между тем подошёл к столу, на котором стояла глубокая стеклянная ёмкость с водой. Одним движением он перевернул турку, и растопленный воск плюхнулся в неё, забавно булькнув. Сергей видел, как желтоватая свечная масса ушла под воду, мгновенно превратившись в грязный застывший комок. Воск как бы вырос сверху вниз, удлинился, как сталактит, пытаясь дотянуться до дна под тяжестью его, Сергея, жизни, его собственных мыслей – ведь в этом воске было всё то, что и хотел узнать о нём Даль.

Теперь Николай Владимирович зачем-то надел медицинские перчатки и, вынув из воды похожий на мыло слепок, быстро перевернул его выпуклой частью вверх.

– Зачем вам перчатки?..

– Я не должен касаться воска. Это не принесёт пользы ни вам, ни мне. После сеанса я отдам его – выбросьте.

Рахманинов посмотрел на Даля с опаской, как на сумасшедшего. С другой стороны, как не верить, если только благодаря Николаю Владимировичу он снова начал сочинять и посвятил ему же Второй концерт.

Даль поднял выше конусообразный сгусток воска и посмотрел на тень, которую тот отбрасывал на стену.

– Крест, видите? И от него нить идёт – вниз, под землю. Это могила и связь с покойным, который тянет вас за собой. Впрочем, это можно трактовать и наоборот: как виновность в чьей-то смерти.

Он отошёл от стены и вгляделся в слепок. Некоторое время Даль молча водил над ним пальцем, не касаясь, и Рахманинов вслушивался в то, как стучат от ветра оконные стёкла. Такой ветер он называл ветром смены времени года. Обычно после него приходила настоящая, полноценная весна. Или лето, или осень: уж как полагается. Порывистый, беспринципный, этот ветер выметал вместе с листьями, сломанными ветками и ползущим по земле песком весь трёхмесячный сезон. Единственным исключением была зима. Она начиналась не после сметённой ветром осени, нет. Она приходила бесшумно, на цыпочках. Обычно во сне – так, чтобы не разбудить. Как смерть.

Наконец Николай Владимирович бросил кусок воска на стол и сердито пробормотал:

– Не получается у меня вылечить вас окончательно! Да и о чём речь – даже почистить не могу! Не идёт дальше! Нужно что-то другое пробовать, не воск. Видите отверстие посередине? Это пробитая защита. Значит, кто угодно способен пить вашу энергию, ваши эмоции. А здесь, видите, с краю отломлен кусок? Вон он плавает в воде, можете взглянуть. Это вы сами: оторваны от семьи, от близких людей, от людей вообще. Тотальное одиночество (он подчеркнул эти слова). Непонимание. Вы всегда будете один.

– А круги, пузыри?

– Ага, вы сами заметили! Это всё зависть, зависть… Ничего. Я провёл ритуал— все эти люди уйдут из вашей жизни.

– Уйдут?! – Сергей резко выпрямился. – Вы бы… спросили сперва! Хочу ли я, чтобы они уходили!

– Зачем вам завистники? Это ни к чему.

– Вы хотя бы сказали сначала, кто они! Я не хочу, чтобы вы вмешивались настолько! Не нужно!

– Не стоит вам беспокоиться. Ничего страшного не произойдёт. Тем более ритуал я уже провёл. Вот полюбуйтесь: линии к вашим услугам, жизнь уже изменена. Вы будете сочинять гениальные произведения. О них узнает весь мир. Вдохновения вам хватит, ещё и останется.

– Скажите, кто они! Кому вы навредили? Как снять ваш ритуал?! Может, они и не завистники! А если и завистники, так что ж!

– Уже всё равно не получится изменить то, что сделано. Вот, на воске профили. Взгляните: все они перечёркнуты. Видите? А на кого похожи – вам решать. Один – из рода, мужского пола, он, судя по всему, умрёт от пули: вон в черепе ма-а-ахонькая точка. Второй – коллега… У него кровь плохая: вот поглядите, дорожки-вены. Вижу заразу – ведёт ото рта. На губах что-то, сверху. Может, яду выпьет или поранится – не знаю, но умрёт от заражения. Постойте, а ведь здесь ещё и третий! Не совсем ясно, кто это, но он вас за руку держит, а другую отдёрнул. И смотрит в сторону, на человека, напоминающего хлебный мякиш. Тоже трудно сказать, кто он, но однозначно кто-то связанный с вами. А эти тёмные разводы – видите пятна? Это болезнь. Что-то заразное тоже. Но это уже не в крови, а в воздухе. Эпидемия или инфекция.

Сергей резко встал.

– Николай Владимирович, вы перегибаете. Достаточно на сегодня. Я не просил ритуалов. Я не верю, это смешно! Я пришёл на сеанс, а не на…

– Умрёт. Вот увидите, – перебил Даль. – Один, два… Все трое умрут. Первый – через год или два. Второй – через пять лет, а третий не скоро. Ещё тринадцать лет ему даны, чтобы успеть сделать то, что он должен. И вот ещё одно лицо, кажется. Не пойму – вроде бы должен… Или нет?

– Я не хочу! Не связывайте меня с подобным! Пожалуйста, выбросьте этот воск! Я не согласен! Я против!

Даль пожал плечами и положил мокрый, застывший комок на бумагу. Загнув края, он скомкал её в кулаке.

– Дайте платок.

Сергей нащупал в кармане уголок носового платка и, вытянув его, проворчал:

– Могло б и не быть.

Завернув смятый ком бумаги в платок, Даль протянул его Рахманинову и обиженно отвернулся.

– Закопайте. Подальше от дома. Доброго вечера.