– Н-Наталья Александровна!

Наташа вздрогнула, узнав это лёгкое заикание, и резко обернулась. От водосточной трубы отделилась серая фигура. Длинное пальто, наспех, небрежно перехваченное мятым поясом, поднятый воротник с расстегнувшейся пуговицей – конечно, кто же ещё это мог быть.

– Лёля! Вы, как всегда, из воздуха появляетесь!

В лужах отражались горелые корки до сих пор не растаявшего снега и паутина ломких, полупрозрачных веток. Эта паутина опутывала лужи и делала их похожими на старые зеркала, у которых, сидя с заплывшей стеариновой свечкой – тусклым, белым, затуманенным солнцем, светящим откуда-то изнутри, из глубины, будто из-под воды, по которой плавал воск, – гадали на суженого. Лёлька шагнул навстречу прямо из этой лужи, как из зеркала, в темноте которого должен был появиться Наташин суженый.

– Я ждал вас. С об-беда здесь торчу, городовому глаза мозолю. Он всё наматывал и наматывал круги, держал меня в поле зрения, а потом не выдержал, подошёл. Думал, пожалуй, что я один из эсеров, очередное убийство замышляю.

– Какой ужас, нынче каждый день кого-нибудь убивают! И ладно бы кого, а то чиновников, генералов, мэров!

– И не говорите, Наталья Александровна. Пришлось отчитываться, а документы-то я и не взял, забыл – всё торопился, переживал, вдруг вы по другой улице п-пойдёте. – Он переступил с ноги на ногу.

– У вас же ноги замёрзли! Лёля, ну зачем вы так делаете! – Наташа смотрела прямо перед собой – так казалось Лёльке, который пристально вглядывался в её лицо. На самом же деле её внимание было приковано к витрине булочной, разделяющей застоявшуюся весеннюю сырость, от которой постоянно болела голова, и томную жару, в которой, пошевеливаясь, дышали жутковатые организмы – оживающие и ходящие ходуном пузыри дрожжевого теста. Боковым зрением Наташа наблюдала, как там, за стеклянной стенкой, должно быть в невыносимой жаре, трудился пекарь. Он то и дело сдвигал чуть назад свою пекарскую шапочку, чтобы вытереть белым рукавом блестящий от пота высокий покатый лоб. Но жара не делала его ленивым и медлительным – он улыбался и проворно множил надрезы на сырых, мягких, ещё не выпеченных батонах, которые тут же отправлял на длинной лопате в мерцающее румяными отсветами отверстие печи.

– Вам бы погреться! Хотя бы в булочной!

– Я и в булочную заходил, но на минутку. Боялся вас упустить, Наталья Александровна! Н… Наташа…

– Как же городовой вас отпустил?

– Узнал, представляете! Говорит: «Да ведь я был на вашем концерте! Приезжайте в Москву почаще! И вообще, чёрт возьми…» Простите, Наталья Александровна… Вырвалось… «И вообще оставайтесь насовсем, а?»

– Видите, как вас ценят! Я читала нескольких критиков, они очень высоко о вас отзываются!

– Мне плевать на критиков. Бесполезные люди. Они как вывески над сапожными мастерскими и лавками скобяных изделий. Всё, чем могут быть полезны, это зазывать прохожих зевак.

– Зачем вы так говорите! Вы ведь и сами критику пишете! Верно ведь, Диноэль? – Наташа взглянула на него исподлобья и улыбнулась. – Это ваш псевдоним? Вы им подписываетесь под критическими статьями. Видите, от меня ничего не скроешь.

– Откуда в‐вы узнали? – Лёлька покраснел.

– Вы думаете, я бы не догадалась, что Диноэль – это Леонид наоборот? Да уж, что и говорить, это очень сложно! – Она снисходительно посмотрела на Лёльку как на неугомонного мальчугана, который, вечно что-то изобретая, утомляет своими причудами няню. – Думаете, я не узнала бы вашу манеру спорить и с такой горячностью отстаивать правду в этих статьях? Подпишись вы собственным именем – половина музыкального мира больше не пришла бы на ваши гениальные концерты.

– А между тем меня упрекают за то, что я играю только романтиков. И никогда – Моцарта, Гайдна, Баха.

– Сергей тоже не играет. И тоже не признаёт критиков. Совершенно их не читает. Даже Сахновского, который, между прочим, отзывается о нём одобрительно. А уж других и подавно. «Всё это для меня малоубедительно. Нет на свете критика более во мне сомневающегося, чем я сам» – он часто говорит так, и это правда. Я ещё не встречала человека до такой степени талантливого и ещё более неуверенного в себе. Хотя со стороны он порой, напротив, кажется чересчур самонадеянным.

– О чём с вами ни заговори, вы всё равно переведёте на Серёжу.

– Прошу прощения?..

– Нет, ничего. – Лёлька покорно понурил голову. – Здесь он прав. Какой толк в критиках, кто их читает? Лучше один раз услышать концерт и самому сделать выводы. Весь музыкальный мир так и делает. Верит своим ушам, а не буковкам в газетах. А немузыкальный мир – и не читает, и не слушает. Нам же самим эти статьи не приносят никакой пользы. В конце концов, есть друзья вроде Николая Андреевича и Саши Зилоти, которые с удовольствием укажут на недостатки.

– Какие недостатки, бог мой, Лёля! И вам не стыдно! Вы же как Лист играете! Намного лучше, чем Лист! Такое будущее вам пророчат, а вы будто не считаете это хоть сколько-нибудь серьёзным. Серёжу ещё ни разу не хвалили так, как вас. Если бы им так восхищались!

– Ну вот, снова вы п-про Серёжу.

– Лёля!

– Зря вы меня расхваливаете. Сафонов бы, например, вас не поддержал.

– Сафонов! Ну вы сравнили!

– Отчего бы мне не ср… равнивать. – Лёлька сердито передёрнул плечами.

– Сафонову претит ваша наполненная контрастами листианская манера. Он же приверженец утончённой по стилю камерной игры.

– Перестаньте меня оправдывать, Наталья Александровна.

– Да вы будто совсем ничего не видите, Лёля! Сафонов ненавидел Зилоти! Оттого и вас с Серёжей, его учеников, ненавидит!

– И тут Рахманинов…

– Да! А ведь Серёжа, между прочим, оттого и выпустился досрочно по фортепиано.

– Вы так рассказываете, будто я не знаю! Он не захотел переходить в класс другого педагога, когда выжили Зилоти. Хотя Зилоти рекомендовал всем своим ученикам перевестись к Пабсту.

– Вот вы и перешли к Пабсту. А Серёжа не перешёл: он хотел выпуститься именно как ученик Зилоти, а не Пабста или кого-нибудь ещё.

– То есть вы упрекаете меня даже в том, что я не захотел сдавать экзамены досрочно, как это сделал Серёжа? Что не захотел жертвовать годом обучения только ради того, чтобы везде было указано, что я – ученик одного лишь Зилоти?!

– Да! Теперь ведь везде указывают вас как ученика Пабста.

– Наташа, ну как вы можете!

– Знали бы вы, как я презираю эти консерваторские игры! Если бы не Сафонов, Зилоти остался бы в консерватории, да и вы с вашим фортепианным талантом и наставническим даром давно уже преподавали бы здесь, а не на периферии. Будь у вас поддержка Танеева…

– Я не считаю ни Т-Томск, ни Астрахань периферией. Не говоря уже о Тифлисе.

– Лёля! Перестаньте. Вам нужно, просто необходимо вернуться в Москву. Поймите! Иначе о вас не узнáют, а ведь вы достойны ездить по всему миру! Вы так играете!

– Наталья Александровна! – Он порывисто схватил её руку.

Наташа осеклась и, чуть отступив в сторону, незаметно высвободилась.

– Вам нужно преподавать здесь, в филармонии. Вы должны быть в Москве! Вы и так уже расположили к себе весь музыкальный мир своей честностью, с которой всегда боретесь за чистоту и справедливость искусства. Как вы нужны здесь! Нужны, чтобы, как это свойственно вам, сражаться с мышиными королями, вы же – настоящий революционер в фортепианной игре! Федя Шаляпин говорил, что ваши ученики – лучшие в Тифлисском училище. Он рассказывал, как вы познакомились. Как вы впервые приехали в Тифлис и притащили в училище клавир «Князя Игоря», которого там ещё не слышали. Вы начали с листа читать, а Федя, который в эти дни тоже там концертировал, шёл мимо по коридору и не мог не войти в класс, услышав такую блестящую игру.

Лёлька рассмеялся.

– Помню. Играю, и вдруг из-за спины начинает подпевать мясистый б-бас: «Ты ведь гость у меня дорогой!» Я и остолбенел. Хочу перевернуть страницу – а руки налились свинцом, отяжелели – и не могу поднять, будто заговор кто наложил. Ковыряю дальше наизусть, по памяти, а он подошёл – и своей ручищей огромной страницу мне перевернул. Продолжает петь – и страницы перелистывает. И такое т-тепло идёт от его голоса, что и говорить нечего, – тягучее, смолистое – настолько наполненное, что в комнате не остаётся воздуха: музыка вытесняет его, замещая собой. Представляете? Поразительный музыкант. Друг мой хороший. Он сам вам рассказал?

– Серёже рассказывал, я рядом была.

– Чёрт меня подери, снова Серёжа! Сколько можно о нём!

Наташа крепко сцепила пальцы в замóк и выдохнула. Вот хотелось ей пойти через другую улицу – нужно было слушать внутренний голос. В который раз Лёлька приезжает в Москву и подстерегает её то у булочной, то на углу дома. До того дошёл, что она уже боится обычной дорогой домой ходить. Однажды даже экипаж выследил. Открывает ей кучер дверь, руку подаёт – а это и не кучер вовсе, а Лёлька.

– Леонид Александрович, – она остановилась и прямо посмотрела ему в глаза, – отчего вас так задевает имя Серёжи, не могу я понять? Что не нравится вам?

– Что не нравится? – вспылил Лёлька. – С некоторого времени – слишком многое.

– Вот как? – Наташа прищурилась и зло усмехнулась. – С какого же времени?..

– С тех пор, как он начал издеваться над вами, Наташа!

– Издеваться?! Думайте, что говорите!

– Да, так! Думаете, я не видел, как вы все эти годы заботились о нём, как переживали? Думаете, я не замечал, как вы смотрите ему вслед? Думаете, я не наслышан о том, как вы подносите ему то яблочки, то бараночки, то крендельки, а он что? Только и делает, что дразнит в ответ: «Худа, как палка, черна, как галка, девка Наталка, тебя мне жалко!» – Лёлька осёкся и испуганно посмотрел на Наташу. – Н-Наташа, ради бога, п-п-простите меня! Я не…

У Наташи задрожали губы. Она часто заморгала и отвернулась.

– Наталья Александровна… Простите меня ради всех святых, я не хотел. Не могу я смотреть, как вы страдаете, честное слово! Как мучаетесь. Вы ведь мучаетесь, я знаю! А я… Поверьте, если бы вы только обернулись, если бы посмотрели чуть в сторону… Не на Сергея, а на какого-нибудь другого человека.

– На кого это?

– Ну, скажем, на меня…

– На вас? – Наташа резко обернулась, наспех вытерев глаза тыльной стороной ладони. – На вас?! – переспросила она. Лицо её раскраснелось, щёки воспалились, словно её лихорадило.

Лёля неверно трактовал причину этого и сам залился краской.

– Наталья Александровна! Дорогая Наташа! – Он быстро шагнул к ней и порывисто взял в ладони её лицо, словно это был редкий цветок. Наташа отшатнулась.

– Вы что себе позволяете? – выкрикнула она, оттолкнув его острым локтем.

Лёлька растерялся и, смутившись, уставился себе под ноги.

– Вы же сказали, что я играю гораздо лучше Сергея… – забормотал он.

– Отойдите от меня! Вообще уходите прочь. Не нужно больше меня нигде поджидать! Не нужно вообще со мной встречаться! Какой вы, однако, коварный! Друг называется! Зачем вы пришли? Хватать меня за руки?

– Я… Я…

– Зачем вы каждый раз меня подстерегаете? Чего вы хотите? Что мне сделать, чтобы вы отстали?!

– Наталья Александровна! В-вы м-м-меня, м-может быть, н-неверно поняли! Я не с пустыми намерениями. Если б-бы в‐вы согласились… Позвольте… Позвольте, я прямо сейчас пойду к вашему отцу и скажу…

– Что вы скажете?!

– Что я люблю вас, Наташа!

Лёлька был жалок. У него дрожали руки, он заикался, как заикался всегда, а уж тем более когда волновался. Кроме того, начало апреля было холодным, и, простояв на улице с самого полудня, он продрог, промочил ноги и, должно быть, уже простудился. Ссутулившись, он хотел бы совсем сжаться в комок, стать совсем незаметным, слившись с камнями стены.

Рассерженная, нахмурившаяся Наташа уже открыла было рот, чтобы сказать что-нибудь злое, но, увидев беспомощное состояние беззащитного Лёльки, замолчала. Гнев медленно опускался вниз и уходил куда-то в землю, как уходит дождевая вода, как уходит тающий чёрный апрельский снег, как уходит электрический ток.

– Что вы делаете! – в ужасе вскрикнула она.

Не глядя на мостовую, вскинув руки, будто в него стреляли, Лёлька брякнулся на одно колено – прямо в лужу – и отчаянно вгляделся в Наташино лицо. Затем, в ту же секунду опомнившись, он помотал головой, как если бы только что очнулся после страшного сна, и хотел было протянуть к Наталье Александровне руки, но, подумав о чём-то, остановился, замер, и руки его безнадёжно повисли.

– Ваши брюки! Что вы творите! Встаньте сейчас же!

Он встал.

– Ваши брюки! Вот, возьмите платок. Промокни´те. Хоть как-то… И ваши туфли… Лёля! Вот теперь вы точно ноги промочили!

Лёлька продолжал стоять – молча, выпрямившись, не шевельнувшись и не приняв платок.

– Берите, – настояла Наташа и, наклонившись, всунула платок в его наполовину сжатый кулак между первым и вторым пальцами. – Это тайна. Надеюсь, вы не разболтаете. От этого зависит… всё. Не разболтаете ведь?

– Клянусь.

– Смотрите же. Доверяю это только вам. Как… нашему старому доброму другу. Мы с Серёжей скоро должны обвенчаться.

Лёлька отчаянно вскинул голову.

– Эт-того н-не может б-быть! В-вы б-б-брат и сестра! Он в‐в-в-ваш к-кузен!

– Никому не говорите.

– В-вас не обвенчают! В-вам не д-д-дадут разрешения!

Она грустно улыбнулась и положила руку на его плечо. Мокрая пальтовая шерсть неприятно лизнула ладонь и впитала дождевые капли, согретые Наташиной рукой.

– Вы ведь уезжаете, верно? Вы пришли проститься?

Лёлька неистово замотал головой. Наташа молча смотрела на него и ждала. Так простояли они минуты две, пока он наконец, прикинув что-то в уме, не снял её руку с плеча.

– Д-да, уезжаю. Шестнадцатого в Тифлисе концерт, – выдавил он, совладав с собой, взяв себя в руки. – Прощайте, госпожа Рахманинова. Желаю вам сч-частливой свадьбы.

Он с усилием поклонился и, развернувшись, быстро зашагал прочь.