Когда он вернулся в Москву, осень уже распустила свой хвост. Шерстинки этого хвоста прилипали к мокрым бордюрам, а когда проявлялось через туманно-белую кальку известковое солнце, шерстинки высыхали и, поднимаясь вверх в завихрениях сквозняков, попадáли прохожим в нос: те чихали и сваливали всё на простуду и хандру межсезонья, но всегда добавляли, что ничего – впереди бабье лето и вообще в этом году ещё долго будет тепло, какой там хвост осени.

Рахманинов не забыл о своём обещании зайти к Звереву. Каждый день он намеревался навестить Николая Сергеевича «или завтра, или в конце недели». Когда неделя заканчивалась, он понимал, что уже не успевает, и давал себе слово железно осуществить это на следующей – ну или, по крайней мере, до конца месяца точно. Переносить на октябрь было бы совсем уж неприлично: всё-таки он обещал.

Помимо Зверева, нужно было зайти и к Сатиным: он знал, что Наташа ждала его всё лето, он сам говорил ей в июне, что вернётся пораньше, но уж вышло как вышло. Работы было много, Наташа отвлекала его, а отвлекаться было нельзя. Кроме того, он чувствовал, будто она давит на него этим преданным взглядом и постоянными признаниями:

«Серёжа, ведь вы мой друг? Вы ведь со мной, правда?»

«Да, да», – всегда отвечал он с готовностью (он ведь действительно был её другом и, кроме того, кузеном), но говорил это автоматически – как-то устало и, может, даже обречённо. А вообще, хотелось её увидеть. Интересно, как она повзрослела за эти три месяца, как её успехи в фортепианной игре… Наверное, нужно будет посвятить ей какой-нибудь романс. Да, так будет вежливо, и она не обидится.

Ужасно болела голова – кажется, приступы только усилились, несмотря на его лечение холодными обтираниями и молоком.

Подметя ладонью скорлупки штукатурки, которые насыпались за лето с потолка, он забрался с ногами на подоконник. Из щелей сквозило, пахло гнилой древесиной и ветошью, которой пахнет обычно в старых домах, где после смерти хозяев давно никто не жил.

За окном, по прибитой дождём земле, рассыпались белые шарики снежноягодника: казалось, будто град лежит здесь с июньских гроз и не тает – наверное, лето было в этом году слишком холодным. Дождь монотонно, как метроном, стучал по стеклу, высчитывая сильные доли, и Сергей уже начал было дремать. Кажется, сквозь сон он увидел в отражении луж промокшие замшевые ботиночки с острыми носами. Они равнодушно и твёрдо разбили водяное зеркало, но осторожно обошли снежные комочки ягод, наступив скошенным каблуком лишь на последний. Снежная ягода хлопнула – громко, как лопнувший белый шарик, и от этого звука Сергей проснулся. Стучали в дверь.

Он поморгал, вспомнил что-то и резко встал – так, что закружилась голова и потемнело в глазах. Подождав несколько секунд, пока туман в глазах рассеется, Сергей поплёлся к двери, придерживаясь рукой за стену.

Оказывается, так бывает: всего пара движений рукой, как в фокусах иллюзионистов, – и перед тобой оказывается человек, которого ты совсем не ожидал увидеть. Вернее сказать, даже не мечтал. Сергей всего лишь надавил ладонью на латунную ручку двери – оказывается, она даже не была заперта, – и между ним и белой колоннадой дождя расцвело огненными лепестками адониса и углями его сердцевины красное пальто и мокрые, чёрные, выбившиеся из-под нелепой шляпы с узкими, уныло поникшими полями волосы.

– Вы не заняты? – спросил голос откуда-то издалека, будто из морской раковины в Симеизе или с другого берега реки в Ивановке, или как если бы он сидел в сугробе, несколько часов или даже дней занесённый снегом, а кто-то всё ещё искал бы его и звал откуда-то сверху, издалека, из другого мира. Или как если бы он спал, а голос, который его будит…

– Сергей Васильевич! Вы меня слышите?

Даже страшно поднять глаза. Её взгляд втягивал в себя, как тёмные расщелины между камнями, которые вбирают лучи света где-нибудь в горах. Свет проваливается под землю и остаётся там навсегда: другие лучи, которым повезло миновать опасные чёрные провалы, двигались дальше по земле, расцвечивая горные бутоны – крокусы и прострелы, а эти, беспечные, вовремя не распознавшие опасность, так и пропадали без вести, провалившись в пропасть.

– Вы впустите меня? – Она сняла шляпку и встряхнула волосами: на ступени и на запястья Сергея упали тяжёлые холодные капли.

– Да-да… – рассеянно выдавил он. – Входите, прошу вас!

Анна Лодыженская нерешительно переступила порог и, боязливо оглянувшись, сама притворила дверь.

– В этом году обещают тёплую осень, – ни с того ни с сего сказала она, будто начиная светскую беседу.

– Да? – переспросил Сергей снова и тут же подумал, что глупо отвечать вот так.

– Да, – повторила она, будто передразнивая, и, немного помолчав, оглядела полки и мышиные шарики пыли в углах. – Это ужасно, что вы плесневеете здесь один. Вам не скучно? Не тоскливо?

– Что? Нет, наверное. Не знаю. Почему вы спрашиваете?

Анна Александровна пожала плечами. У неё была очень бледная кожа и ввалившиеся щёки, вырезанные ямами под тенями угловатых скул. Они блестели от дождя, и капли, как маленькие увеличительные стёкла, подчёркивали лунки пор, неровности кожи и пушок на висках и над лбом, и вытянутую ямочку-бороздку под носом, над губами, и впадину над подбородком, под прямой линией потрескавшихся, пересохших губ, и ноздри, от которых шло тёплое дыхание и жизнь, и уголки глаз, в которых скопились влага и нервные, розоватые перекрестья паутинок-сосудиков. Он вдруг встрепенулся:

– Вы промокли! Дать вам полотенце? Что вам дать? Пальто? Шерстяную шаль? Чёрт возьми, у меня ведь и нет шерстяной шали. Но пальто есть! Хотите пальто? Чай хотите?

– Я хочу уйти с вами.

– Уйти?!

– Пройтись, я хотела сказать. Прогуляться. Вдоль набережных Москвы-реки.

– Там ведь дождь!

– Я уже и так промокла. Разве это важно? Вас смущает дождь?

Он сглотнул. В теле задрожали, заколебались магнитные волны – от Анны шло тепло: словно микроскопические поры кожи источали музыку. Мелодии звучали, навязываясь, сквозили прямо из тела: резонировали тонкие, отливающие медью, струны волос; их открытые, звонкие обертоны приглушал светлый, бархатистый пушок над губами. Казалось, будто она пела внутри себя, беззвучно, – и эта музыка распространялась в воздухе, как едва слышимые ароматы яблоневых цветов и тонкой кожицы сливовых веток, а может быть, как заразная болезнь, как чума, от которой, как говорят, в Константинополе сейчас погибают один за другим.

Он представил, как час назад Анна, возможно, пила со своим мужем какао или слушала, как он – бездарно, как и всегда, – пытается разучить аккомпанемент к её соло. Он искоса взглянул и заметил, что её веки – совсем прозрачные – звенят, словно монетки на лодыжке Земфиры из «Алеко».

– Мы не пойдём, да? – Она с вызовом подняла подбородок, будто это было остриё шпаги, направленное ему в грудь.

– Нет, что вы! Идёмте! Куда скажете, туда и пойдём! Только, может быть, вы предпочли бы прокатиться в экипаже вместо того, чтобы бродить под дождём?

– Опять вы начинаете, – нахмурилась Анна. – Я же сказала, что хочу в дождь! – Плотно сжав губы, она отвернулась к стене, сделав вид, будто там было что-то важное, что стоило бы рассматривать.

– Вы не простудитесь? Мне-то не страшно, я уже давно болен. Я болен всегда.

– Вы? – рассмеялась она. – Чем вы можете быть больны? Что вы можете знать о болезнях?

Его это немного задело.

– Вы слишком нерешительный. Идёмте. – Она потянула его за рукав своими тоненькими, прозрачными пальчиками с голубоватыми прожилками вен. Кажется, это бабушка говорила ему, что такие прожилки на руках – признак голубой крови.

«Анна Александровна, простите. Как я могу… Вы, конечно, мой близкий друг, но ваш муж… Он расценит это неверно. И для вас самой это будет неправильно, недостойно. Поверьте, я бы очень хотел побродить с вами под дождём, но я хочу остаться честным перед вами. Вы мне слишком дороги, чтобы просто идти рядом и смеяться над вашими шутками. Ваше положение запрещает мне…»

Он подумал, что нужно было бы так сказать, – и не сказал. Вместо этого он улыбнулся и предложил ей свой локоть. Анна с готовностью обхватила его лёгкими, невесомыми, бестелесными ладонями, и они вышли в дождь и сразу же побежали под широкими кронами лип – неслись и неслись, как дети, сломя голову, пока дыхание не сожгло грудную клетку и не сбило шаги. Они остановились отдышаться – и ливень тоже начал затихать. Его шлейф медленно прополз по мостовой и соскользнул по водостокам вниз, через решётки, через канавы к Москве-реке. Здесь, на набережной, Анна громко рассмеялась и, запрокинув голову, посмотрела в небо. Редкие капли из остатков уходящей тучи тяжело плюхались ей на лоб, и еле заметные брызги, отскакивая рикошетом, попадали на его губы.

– Вы могли бы сбежать со мной? – вдруг спросила она.

– Сбежать с вами?

– Да! Сбежать!

– А вы? – повторил он, растерявшись от неожиданности. Он постоянно повторялся сегодня. – Разве вы сами могли бы? Разве вы хотите сбежать? От кого вам бежать? – Он лукавил. Он прекрасно знал, от кого. Но он знал, что и она лукавит. Никуда она не сбежит, потому что любит мужа. Гораздо больше, чем его. В этом было трудно себе признаться, но зачем он ей? Кто он для неё?

– Сергей Васильевич!

«Сейчас она скажет, что нам нужно попрощаться», – подумал он.

– На самом деле я пришла проститься с вами.

– Вы решили, что…

– Нет. Я не решила, «что». Просто сегодня мне приснился страшный сон. – Её глаза широко раскрылись, как крылья чёрных бабочек с оранжевыми пятнами-прожилками. – И на самом деле я пришла, чтобы рассказать вам его.

– Что за сон? – взволнованно посмотрел на неё Сергей.

– Он длинный. Присядьте, – махнула она рукавом в сторону огромного камня под ивой. – Будто я ждала то ли булочника, то ли разносчика газет, то ли почтальона… Да, пожалуй, это был, наверное, почтальон. Он принёс какую-то посылку и зачем-то вошёл прямо в комнату с этим свёртком. И сел подле меня – вот как вы сейчас сидите. Я должна была подписать что-то, какую-то бумагу – в подтверждение того, что он доставил посылку. Я взяла перо и хотела поставить подпись – но свечи вдруг погасли, и стало очень темно. Я всё ждала, ждала, что зайдёт Параскева и зажжёт их, – но нет, её не было! Я ждала, что зайдёт муж, – но и его не было! Никого не было дома, понимаете? А свет всё не зажигался – откуда ему быть, если свечи погасли? И этот газетчик, то есть нет, что я говорю, – почтальон, – странно улыбаясь, напомнил, что я должна подписать, и положил бумагу мне на колени. Своими руками положил! Я скорее встала зажечь свечи, слышу: а в коридорах какие-то гости, и в парадной тоже… И голос мужа. Я побежала к нему, а этот, который почтальон, тоже выбежал из комнаты – и шмыг на улицу. Я захожу в столовую, чтобы найти, чем поджечь свечи, а под потолком много-много светильников – такие светильники, знаете, как на Востоке – в Персии или в Константинополе, должно быть. Ажурные, белые, с дырочками… Но и они не горят. И два из них лежат на софе – их, верно, не успели приколотить к потолку. Да и я будто знала, что они не для потолка. Они должны висеть у изголовья кровати. Просто кто-то перепутал и принёс их сюда. Я взяла эти два светильника – они сами зажглись в моих руках – и направилась в спальню: я знала, что тот почтальон не выбегал из дома; наверняка он спрятался там! Сейчас я открою дверь и подсвечу комнату и позову мужа! Распахиваю, кричу мужу – и не могу издать ни звука, светильники гаснут, а дверь упирается в чью-то спину! В спину того, кто спрятался за ней! Понимаете?! Он был в той комнате, это был он! И на этом месте я проснулась! У меня дрожали пальцы, я не могла дышать!

– Ну что вы, Анна Александровна! Какой бессмысленный сон и ведь совершенно ни о чём! Это, видно, с нездоровья. Какой-то воспалённый бред. Идите сюда, дайте руку! Вы и сейчас дрожите! Зря вы потащили меня под этот дождь – вы ведь, кажется, уже простужены! Взгляните, вас лихорадит!

– Нет! Вы не понимаете! Я сейчас же встала и притворила дверь – она была открыта. Мне всегда снятся страшные сны, когда открыта дверь! И когда Параскева не следит за свечами.

– Ну, ну, успокойтесь! – Сергей погладил её запястье через перчатку и испугался: такая она была влажная, тёплая, с гладкими шёлковыми складками. С гладкими складками!

– Я знаю, почему мне снятся такие сны.

– Почему?

– Я не скажу вам. Вы бессердечный.

Рахманинов ошарашенно уставился на неё.

– Да, вы бессердечный.

– Отчего же вы мне такой нелестный диагноз поставили? И зачем тогда рассказываете?

– Ну, хорошо.

Он поднял глаза.

– Но вы сделаете то, о чём я попрошу. Две вещи выполните.

– Даже две! Две за один секрет? Нечестно!

– А это и не секрет!

– Тогда ладно.

– Вы слушаете или только иронизировать будете, как обычно?

– Какая ирония, я весь во внимании!

– Первая вещь: я больна, и скоро меня не станет. Нет, не делайте такого лица, это вас не красит. И меня не украсит, если я сейчас вздумаю плакать, при виде вас. Ну-ка! Зажмурьтесь и не позволяйте вашим глазам слезиться! А первая просьба за этот секрет – вы будете поддерживать моего мужа! Будете помогать ему, договорились? Он такой… эфемерный! Он не нашего века и совсем не способен вести земные дела! Вы, если будут у вас, конечно, деньги, а они будут, даю вам слово, – вы будете высылать их ему в память обо мне. Только постоянно, хорошо? Не забудьте же. Сколько сможете, пока сочтёте это возможным и необходимым. Он никогда не умел распоряжаться финансами и жить по средствам. Если не вы и не я – он ведь, пожалуй, умрёт с голоду. Обещаете?

– А вторая просьба?

– Обещаете?! Я буду говорить дальше, только если вы дадите согласие на первую. Но согласие на первую просьбу подразумевает гарантию, что вы согласитесь и на вторую.

– …

– Так как?

– Вы ведь шутите, правда? Вы просто играете со мной? Издеваетесь?

– Нет, никаких вопросов!

– Хорошо. Я обещаю, я клянусь, что не оставлю вашего мужа и буду помогать ему всегда, всю жизнь, всеми средствами и силами. Если только…

– Без если!

– Договорились. Какая же вторая просьба?

Она замолчала, в бессилии прижав подбородок к грудной клетке, будто это была костяная решётка, в которой заперли и не выпускали на волю её сердце.

– Поцелуйте меня прямо сейчас!

Сергей посмотрел под ноги, на землю – мокрую, уставшую впитывать дождевую воду. Лужи росли на глазах, отражая ветки ивы, под которой они сидели. Лужи превращались в моря и то и дело освещались круглыми вспышками – будто это шаровые молнии проникали отовсюду сквозь листву или светильники из сна Анны загорались под тёмными сводами ивового потолка. Он сглотнул, тронул её руку в перчатке – и поднёс к губам.