Серёжа закрыл глаза. Он любил слушать по вечерам соловьёв, но когда это продолжалось долго, то начинало действовать на нервы. «В наш девятнадцатый век все до известной степени нервны», – подумал он и улыбнулся, вспомнив, как Пётр Ильич аплодировал, наполовину высунувшись из ложи. И как, подойдя к нему, совершенно серьёзно спросил:

– Сергей! А что, если бы вашего «Алеко» включили в постоянный репертуар Большого? Поставили бы в один вечер с «Иолантой». «Вечер одноактных опер», а? Что вы об этом думаете?

В ответ он не смог выговорить ни слова – просто стоял и вяло открывал рот, как рыба, которую выловили из воды.

– Вы молчите, Сергей? Вам неудобно отказать? – коварно улыбнулся Пётр Ильич.

Тогда Рахманинов неопределённо повёл рукой и… продолжил молчать.

– Что ж, – ухмыльнулся Чайковский. – Я понимаю, вам нужно время, чтобы это обдумать. Но вы хотя бы подмигните, если решитесь.

Сергей нервно прищурил правый глаз.

Пётр Ильич рассмеялся.

– Что ж, благодарю, кокетливый молодой человек, за оказанную мне честь!

Регулярные вечера одноактных опер – «Алеко» и «Иоланты» – должны были начать давать только в декабре, а до этого времени… Сколько, кстати, уже?

Сергей вынул золотые часы, подарок Зверева. Он никогда не расставался с ними и сейчас, погладив холодный металлический корпус, загрустил. Десять часов. То-то так вытянулись тени.

Как там Николай Сергеевич?.. Мотька говорил, он постоянно болеет и хандрит… Ребята разъехались: после того как Лёлька и Матвей окончили консерваторию, он больше не брал новых воспитанников.

Залаял Левко. В этот раз Серёжа взял его с собой, чтобы не так скучать по вечерам, а то только письма да соловьи.

У ворот темнела чья-то тщедушная фигура – наверное, поджидал хозяев калика перехожий – старинный, волшебный, но в модной фетровой шляпе.

В сумерках казалось, будто это чародей, который наверняка принёс с собой что-нибудь недоброе – вроде старушки, угостившей отравленным яблочком царевну в сказке. Почему-то не хотелось отворять и подавать ему, к тому же Левко вёл себя странно: прыгал и вилял хвостом, чего никогда не позволял себе с посторонними. Уж не брызнули ли и в него приворотным зельем?

– Эй! Се! – Сказитель окликнул его мягким голосом Мотьки Пресмана.

Вскочив, Рахманинов торопливо прочмокал по влажной глине, которая не успевала высыхать после июньских ливней. Из неё торчали тонкие, слабенькие, безжизненные травинки, рядом с которыми распластались солнечными пятнами жёлтые акациевые лепестки и бурые, сморщенные шарики сгнивших плодов, напáдавших с деревьев: никто их здесь не собирал, и садовая черешня постепенно превращалась в мелкую дичку – горькую, несъедобную, скукожившуюся от обиды и злости.

Он потянул за ржавый, полусогнутый гвоздь хлипкую калитку.

– Мо!

– Се!

Сказали в один голос – и рассмеялись. Так называл их только Зверев, и было забавно, что оба об этом подумали.

– Мотька! Я-то думал, это нищий стоит! Какими судьбами! Как ты здесь оказался? Как разыскал меня? – в приподнятом настроении спросил Серёжа, когда они расположились там же, в саду, в плетёных креслах, в соловьиной фермате под яблонями.

– Да видишь ли, я проезжал через Харьковскую губернию, и кое-какие знакомые сдали тебя с потрохами. Так и сказали, что ты в Лебедине на всё лето остановился. Ещё и Левко с собой увёз! – улыбнулся Матвей. – А как же сёстры Скалон? Вера, Тата? Обиделись, чай, что ты пренебрёг их обществом? Небось, ещё и письма редко пишешь, как обычно, но требуешь, чтобы писали тебе? В твоём духе!

– Я работаю, Моть, у меня совершенно нет времени! Я множество раз писал об этом Татуре, но бессердечно-холодный Турс, видать, снова обижается. Вот и на сей раз нежно любимый Туртуриночек вздумала наказать меня молчанием и частыми балами с подозрительными типами – впрочем, нет, она выше всяческих типов. Она влюблена в своего распрекрасного, такого идеального Митю. Но типы, однако, тоже подозрительные! Коварный Туртур грозилась писать много, но это же смешно – одно письмо в две недели, а то и в месяц!

– А ты сам что же редко пишешь? – поинтересовался Матвей.

– Послушай, ну… По-моему, дело ясно: с девяти до двенадцати я занимаюсь сочинением! После этого – играю три часа. К тому же лечусь холодными обтираниями и молоком – по четыре стакана в день.

– И как? Помогает?

– Если честно, в животе такие колики, что не знаю, как буду дальше выдерживать это эффективнейшее современное лечение! – Сергей рассмеялся. – До пяти, опять же, занимаюсь, а после хочу или не хочу, но просто обязан слушать соловьёв! Не говоря о корреспонденции – писем очень много.

– Много, а Нате Скалон так и не написал?

– Ну, я же только что тебе объяснял. Ты что, как всегда, не слушал? Я пишу!

– Пишешь…

– Она сама постоянно занята: то у неё бесконечная учёба, то непреодолимо неотложные дела!

– Да-а, я помню ту историю с веткой крапивы.

– Зато я хоть ночи прекрасно здесь провожу: а именно, сплю спокойно, чего не было уже давно. После ночи наступает день и всё начинается сначала – какая-то сказка про белого бычка!

– Ты, я смотрю, и волосы отрастил!

– После выпуска начал отращивать, – ухмыльнулся Серёжа. – Никогда не нравилось, как стриг нас этот звериный брадобрей.

– Значит, ты здесь всем доволен и возвращаться до осени не думаешь?

– Даже если бы я и хотел, дорогой Мо, то не смог бы – мне было бы совестно! Лысиковы так меня любят! Особенно хозяйка! Я играю – и совершенно не редкость, когда мне в окно летят розы, вообще цветы, даже букеты от неё! Перед её добротой всё тускнеет, это такая редкая женщина, единичная, пожалуй! Знаешь, у неё шесть лет назад умер сын. Она до сих пор очень переживает и всё, что с ним связано, бережёт. Однажды я имел неосторожность прочесть вслух стихотворение, которое он любил, – и с ней сделалась истерика… Да что и говорить: у них в доме живёт некая дама – никуда не годная, обворовывает хозяев прямо на глазах! Но всё ей прощается. Каждый должен ходить за ней, ухаживать, как за баронессой, и лишь оттого, что она когда-то – год или меньше – присматривала за сыном хозяйки. Слонов сказал… Кстати, он здесь, со мной! Сегодня, правда, уехал по каким-то делам. До сих пор нет его, хотя уже какой час… Так вот, он хорошо знает Лысиковых и сказал, будто я похож на их сына. Оттого она так добра ко мне. Наверное, он прав, иначе как объяснить то тепло, с которым она ко мне относится! Обо мне никто в жизни так не заботился, пожалуй, даже Николай Сергеевич! Я тут случаем изъявил желание сочинять в саду, так она начала строить специально для этого какую-то башню! Представляешь?! Огромных размеров, с вензелями! Хочешь ещё чаю? Подожди-ка, я принесу сливовое варенье!

– Не нужно, Се. Присядь. Кто они вообще такие, эти Лысиковы?

– Они пожилые совсем. Воспитывают трёх племянниц-сирот.

– А, ну теперь понятно, отчего ты не пишешь Скалонам.

– Что за глупости! Они милые, симпатичные, добрые – но не более того. Вообще дом чудный, редкий! И хорошо бы, чтоб в нём жил кто-нибудь получше, чем я! Сам Лысиков – купец, но не из той породы, которую мы с тобой презираем. Он невозможно умный! Столько всего знает! С ним так интересно говорить! И, что, думаю, необычно для купца, очень щедрый! Хоть своей жене (он очень её любит!) в шутку и говорит: «Живи поприжимистее!» – но деньги раздаёт всем, кто только об этом заикнётся. Кстати, о деньгах! Ты лучше скажи, каким это ветром занесло тебя в Харьковскую губернию?

– Отправляюсь в Италию, Се! Заехал попрощаться.

– Подожди, а как же училище в Тифлисе? Ты бросил преподавать? А как же Ипполитов-Иванов? Он отпустил тебя?

– Михаил Михайлович очень чуткий и добрый, он всё понял… Я так и сказал ему, что пожалел: слишком рано посвятил себя преподаванию. Мне ведь всего двадцать один год – хочется ещё поучиться, поиграть… Ты ведь понимаешь меня, Се? Ты сам терпеть не можешь преподавать.

– Педагог из меня никудышный, и ты это прекрасно знаешь, Матвей. Это и скрывать смысла нет. Помнишь, я не выдержал и просто вышел вон с урока, а класс из-за меня наказали? Эх, если бы я знал…

– Конечно, помню! Ты и письмо дирекции писал, чтобы класс простили. Постоянно только ходил по коридору и вздыхал, винил себя, мол, если бы ты знал, что их накажут, то никогда бы так не поступил… Вот и я не могу преподавать, Се. Я учиться хочу! Дальше! Я хочу продолжать играть!

– Погоди, а что же Ипполитов-Иванов?

– Представляешь, он понял! И даже одобрил моё желание! Обещал всяческую поддержку, ходатайствовал перед дирекцией, чтобы и контракт со мной расторгли без взыскания неустойки.

– О! Я чрезвычайно рад за тебя!

– Да что рад… – Мотька подобрал с земли скукоженный бурый шарик подгнившей черешни и бросил его в кусты сумаха.

«Закидаем вишеньем», – не к месту всплыли в голове у Серёжи строчки хора из «Онегина».

– Отец, как всегда, против. Я рассчитывал на него, но он написал примерно так: «Зачем тебе ехать за границу? Разве Москвы мало? И так уже окончил Консерваторию и даже медаль получил, чему же ты ещё учиться будешь? Довольно с тебя!» А без помощи отца мне не хватит на эту поездку!

– О… Моть… Тебе деньги нужны? Подожди, у меня скоплено немного, я…

– Да нет! – почему-то рассердился Матвей. – Я же еду, ты видишь! Я расстроился, написал обо всём Звереву – и, знаешь, он меня поддержал! Сказал, страшно рад, что мне пришла в голову такая счастливая мысль – ещё поработать! Сказал, педагогом сделаться всегда успею!

– А про отца что сказал?

Матвей замычал что-то невнятное и опустил глаза.

– Ну! Чего мнёшься!

– Сказал… Что отказ отца его нисколько не удивляет. «Поезжай, – говорит, – с Богом! Поучись! Пока я жив, тебя не оставлю. Много дать не смогу, а сто рублей в месяц присылать буду». Вот такой он, Николай Сергеевич!

– Слушай, как же я рад, Моть! Молодчина! И Зверев… Осенью, когда вернусь, нужно будет непременно заехать к нему!

– Да, он тебя очень ждал…

– Приеду, приеду! Вот только разобраться бы со всеми делами!

– Как тебе это мешает его навестить?

– Понимаешь, я не хочу приезжать просто так. Ты же помнишь нашу с ним историю. Нужно, чтобы он знал, что я чего-то добился, что-то важное сделал… Какой толк, если я приеду – и ничего дельного не написал… Он же, наверное, по-прежнему думает, что я занимаюсь ерундой… Что сочинительство – глупость… И концерт… Я бы хотел его на концерт пригласить! И ещё знаешь, я думаю начать писать симфонию! Это будет невероятная симфония! Она…

– Подожди… Так ты до сих пор ни разу не написал ему?

Сергей вынул из кармана золотые часы.

– Вот.

– Это те, что он подарил?

– Да. Я смотрю на стрелки и мысленно разговариваю с ним. Мне для этого даже не нужно писать: кажется, будто он слышит меня на расстоянии.

– Но он ведь не слышит! Откуда Николаю Сергеевичу знать, что ты о нём вспоминаешь! Ты напишешь ему? Обещай!

– Моть…

– Ты придёшь к нему осенью?

– Моть, я доделаю штуку, которой сейчас занимаюсь, её должны издать – и тогда я приду к нему с готовым…

– Обещай, что придёшь как только вернёшься, даже если и не допишешь!

– Матвей!

– Обещай! Обещаешь?

– …

– Ну?!

– Обещаю.