Гнедой конь Радамес покосился на него с недоверием и нетерпеливо дёрнул головой. Над полем ещё стоял туман, не развеявшийся после ночи. Его белёсые, призрачные пальцы прочёсывали стебли колокольчиков, овсяницы, душистых колосков и медуницы. Пахло влажной после вчерашней грозы землёй, улитками и дождевыми червяками, медосбором и разбуженными шмелями, недовольно зависшими над васильковыми головками; веяло дымом печных труб, который приползал из деревни с первыми всполохами рассвета.

Сергей нагнулся и, подобрав с земли несколько улиток, которые выползли на грунтовку и могли быть раздавлены копытами, бросил их в вязкую, терпкую гущу лугового разнотравья. Затем он поставил ногу в стремя и, перекинув другую через широкую спину Радамеса, подковырнул его пятками под бока.

«Ц!»

Радамес ещё раз недовольно мотнул головой и сделал несколько вязких шагов по мокрой, липкой глине.

«Ц! Ц»! – Сергей снова ткнул его каблуками, и тот, несколько метров прорысив, перешёл наконец в галоп.

Честно говоря, он согласился провести это лето на даче у Коноваловых только ради него, Радамеса. Сергей с детства любил объезжать лошадей отца, умел за ними ухаживать и был готов работать бесплатно только ради возможности скакать галопом, разбивая росу на грустных запястьях колокольчиков и задевая высокий цикорий, росший вдоль дороги. Разумеется, до уроков фортепиано, которые он давал племяннику хозяев с девяти утра. Копыта сминали хрусткие тонкие стебли: некоторые из них оживали – постепенно, в течение нескольких часов, выпрямляясь и поднимая изящные шеи, а некоторые погибали, сломанные, втоптанные, вколоченные тяжёлыми ржавыми подковами в землю, в которой навсегда остались погребёнными их нерассказанные былины и недопетые колыбельные. Недопетые колыбельные – неотпетые цветы.

Сегодня он встал пораньше, чтобы отстоять воскресную службу в храме. Когда скачешь через поле верхом, в голову приходят самые неожиданные мысли. Сейчас он пытался ухватить за хвост одну мелодию – она была драматичной и состояла из устойчивых, утверждающих что-то аккордов. Эти аккорды жили своей жизнью, и ещё нужно было понять, что же они хотят ему высказать. Какую тональность подобрать под их голоса? Нужно непременно что-то тёмное, сумрачное: не такое траурное, как си или си-бемоль минор, но и не такое светлое и простое, как ре: сis-moll [14], пожалуй, подойдёт.

В поле стояла тишина, но и тишина эта жила своей жизнью. Она таила призвуки обертонов от далёких колоколов вечерней службы, мысли всех людей, прошедших по этой грунтовой дороге и чувства матерей, похоронивших своих младенцев у её неровной кромки. Нужно будет сосчитать все их шаги, все брошенные комья земли – и записать аккордами прелюдии.

Ему вдруг стало жутко при мысли о том, как на самом деле безжалостна жизнь. Вчера он выходил из храма после вечерней службы и обратил внимание на старушку, которая медленно спустилась по ступенькам и, шагнув на размытую дождём дорогу, поскользнулась в грязи. Пошатнувшись, она чуть не упала, но Сергей инстинктивно подхватил её. Та перекрестила его и долго повторяла вслед: «Храни тебя Бог, сынок», но ведь она могла и упасть…

Рахманинов много раз видел, как вполне себе здоровые, энергичные старички и старушки, падая, ломали себе что-нибудь – и умирали спустя год, будто смерть хватала возможность забрать их и, держась за несчастную сломанную кость, постепенно проникала во все остальные системы организма, распространяясь, как зараза, как ядовитые испарения болот, заражающие малярией чистый воздух. Страшно падать и ломать себе что-нибудь в пожилом возрасте. Нельзя!

Вчера он оглянулся, чтобы посмотреть, как осторожно брела эта старушка вдоль обочины, бережно неся свои кости и охраняя их от смерти, которая караулила под каждым неровным камнем, под каждой корягой, норовя схватить за лодыжку.

Как жутко!

Это сейчас, когда ему девятнадцать, такие старушки кажутся вечными. Люди в мире делятся на вечно молодых и вечно старых. Молодые – всегда были молодыми и всегда ими останутся, а старые – всегда были старыми и пробудут такими до скончания времён.

Обычно никому из девятнадцатилетних не приходит в голову, что одна из этих старушек, возможно, доживает сегодня последний свой день. А если и нет, то завтра она проснётся – и главной её мечтой будет дожить до осени, чтобы ещё раз, хотя бы раз увидеть жёлтые листья. Потом её мечтой будет дожить до Рождества, чтобы ещё раз, хотя бы раз отстоять вечерню, а потом – ещё раз, хотя бы раз увидеть весну, потому что весной должен родиться правнук и, согласитесь, ведь очень важно увидеть, будет ли он похож на любимого сына или дочь, мужа или отца. А если не до весны, то хотя бы неделю, чтобы снова отстоять воскресную службу, причаститься и исповедаться.

Такие люди только кажутся чужими, одиноко бредущими у дороги. Такие, как они, всегда будут. Но пройдёт немного времени – совсем немного, гораздо меньше, чем кажется, – и он сам будет среди них. И его главной мечтой будет прожить хотя бы ещё один завтрашний день, чтобы увидеть солнце. А за ним – послезавтрашний.

От этих мыслей аккорды заговорили громче. Их шаги проступали явственнее, пробирая до озноба. Захотелось ускакать на Радамесе как можно дальше – туда, за тёмный овраг, в котором можно схоронить эти думы и самому же спрятаться от них, прикрыв голову, придавив ладонями ушные раковины.

Эта вчерашняя пожилая дама – а вдруг она не придёт на следующую воскресную службу? Как жутко осознавать, что ей осталось жить так мало! Чтó она чувствует при этом, зная, что может остаться день, а может и не остаться? И как же страшно осознавать, что он сам непременно будет на её месте – вот так же ковыляя с клюкой, так же бережно удерживая обточенную рукоять тёплой, трясущейся ладонью… Ведь это не старики и старушки! Это такие же девятнадцатилетние ребята – такие же, как он! Он сам!

Пожалуй, когда-нибудь, когда он тоже будет стариком, он напишет всенощную. Не сейчас, потом. Нужно на себе прочувствовать их мысли и это ощущение близкого холода, близкого креста – покосившегося, наполовину сгнившего, который вбит над тобой. Кто-то из бабушкиных знакомых просил поставить на свою могилу крест. Не камень, не памятник – один только крест: чтобы не давил сверху и не загораживал солнечный свет.