– Ещё хочешь чаю?

– И что, ты снова пойдёшь вниз, в комнату дворника, чтобы кипятить воду в мисочке?

– Ну что я сделаю, если ещё не заработал на самовар! – усмехнулся Рахманинов. – Пожалуйста, будь другом! Давай ещё чаю! Мне невыносимо здесь одному.

– Бог с тобой, идём. Идём вместе. Я рядом побуду.

Матвей открыл дверь, и с лестницы дохнуло вязким, болотным запахом сырой штукатурки, которой ежегодно замазывали весной плесень на потолке под чердаком. Но, невидимая, она прорастала своими спорами даже сквозь краску.

Сергей закашлялся.

– Тебе отдыхать нужно!

– По-моему, зима придумана только для того, чтобы портить людям нервы!

Они спустились в промёрзший подвал – каморку дворника, служившую также общей кухней. По стенам у самого пола вместо плинтуса была проведена тёмно-коричневая линия.

– Вот хотя бы взять эту бурую линию. Моть, скажи! Зачем она здесь? Что это за эстетика? Ещё и цвет какой!

Матвей пожал плечами.

– Где здесь спички?

– Ах, чёрт! Я же забыл, что последние две спалил. Ну что ж, тогда без чая.

– Идём куда-нибудь, я угощу!

– Нет, Матвей! Не нужно.

– Давай тогда просто прогуляемся. Невозможно здесь.

– Как пожелаешь.

– А, слушай! Совершенно вылетело из головы! Николай Сергеевич тебе просил передать. Только чтобы я не говорил, что это от него. Вот.

Матвей протянул несколько аккуратно сложенных банкнот.

Сергей вспыхнул.

– Я не возьму! Ещё не хватало брать от него!

– Он тебя так любит, Серёж! Переживает очень.

– Да? Сколько раз я пытался подойти к нему на улице, поговорить, извиниться! Он не здоровается, смотрит мимо, будто меня нет! Я не буду брать! Скажи, что мне всего хватает.

– Подожди, а шуба? Ты такой рассеянный, что и на улицу бы вышел без неё!

– Вот же я надел – суконное пальто.

– С ума сошёл! В минус тридцать! Шуба где твоя?!

Сергей выдохнул, пошарил в темноте рукой и сел на перевёрнутую корзину, стоявшую у выхода.

– Ладно, не пойдём гулять. Шубу я продал вчера.

– Продал?! А деньги с концерта, с уроков? Зачем понадобилось продавать шубу? – Матвей нащупал сапогом какой-то мешок и, брезгливо поковыряв его ногтем (пыльный ли и не мука ли внутри, чтобы не перепачкаться), уселся напротив.

– Слушай, ты как Лёлька! Ну что тебе за дело до моей шубы! Завтра экзамен по композиции, а ты – шуба да шуба!

– Зверев уже нас довёл! Прознал где-то, что ты уроки даёшь – ну, этой маленькой госпоже, дочке как там его… который при дворе. Услыхал, будто ты в неё влюблён и даже чуть ли не наперёд, на будущее, посватался!

Сергей рассмеялся.

– Что-о? Что за чушь! Она сама, видать, и распускает слухи! Это она в меня влюблена! Стоит к ним прийти – сразу начинается: яства какие хочешь, скатерть-самобранка! Столик с фруктами к роялю, финики, фисташки – даже то, что я люблю фисташки, представь себе, где-то выведали!

– А он тем временем вне себя от гнева! Грозился голову тебе оторвать за то, что ты посватался! Собирался искать, где живёшь! Но знал, что мы не выдадим, потому и спрашивать не стал.

Сергей принялся хохотать и, взмахнув рукой, задел локтем стоявшую у стены метлу. Та завалилась, задев Матвея по плечу. Мотька тоже рассмеялся и, пошарив рукой и найдя на полу гнилую картофелину, сделал вид, что собирается бросить её в Серёжу.

– Друг называется! – продолжал хохотать Сергей. – Принёс весть! Как же мне теперь идти к ней на урок?

Какое-то время они ещё посмеялись, пока по ногам не потянуло сквозняком с улицы. Чёрный ход был с этой стороны, и ветер проникал в щели, прощупывая, кого бы лизнуть своим промёрзшим, студёным языком. Матвей посерьёзнел.

– А кроме шуток, зачем понадобилось тебе продавать шубу? Снова выселяют?

– На этот раз нет. Иначе опять пришлось бы жить у Сатиных.

– Подожди! Так значит… Ты снова копил деньги для той женщины?! Как её… Анны, да?

Сергей помолчал. В тишине было слышно, как за окном скрипела от ветра незапертая дверца калитки – разбуженная, сердитая. По ведру, которое дворник второпях оставил на крыльце, что-то мерно постукивало: это напоминало колокола, которые он любил слушать в имении. Только вот здесь эти колокола были будто ржавыми – они словно звучали из-под земли или даже из-под воды. Или как будто их обмотали тряпками, желая закрыть, задавить, задушить круглые колокольные рты – наступить песне на горло; но они продолжали кричать – глухо, отдалённо, взывая к милосердию.

– Она тяжело больна.

– Это её муж сказал тебе об этом?

– Да. Он и попросил помочь деньгами.

Матвей медленно встал и прошёлся в темноте вдоль полок с пыльными жестяными банками. Он дотронулся пальцами до одной из них и постучал ногтем – вышел ржавый такой звук. А внутри что-то позвякивает.

«Кажется, гвозди, – подумал Сергей. – Стылый, стальной звон. Бездушный, бестелесный. Как кузнецы выдерживают постоянно слушать его: это же бьётся пустое, равнодушное сердце».

– Я так и знал, это добром не кончится! Ты говорил, что так быстро и легко пишешь «Алеко» просто потому, что тебя вдохновляют цыгане. Я думал, ты Пушкина начитался. А оказывается, ты по уши влюблён в чужую жену, ещё и в цыганку, которая… Вот не зря говорят, что цыганки гипнотизируют и человек выполняет любые их прихоти! А может, она колдунья? Приворожила тебя! Да она же намного старше, Серёж! И главное, что меня поражает, это её муж! Он, получается, знает, что ты влюблён, раз просит денег?!

– Не надо, Матвей. Я знаю, что ты скажешь. Легко судить со стороны, когда тебя самого не коснулось. Я бы и сам прежде сказал, что никогда не свяжусь с замужней женщиной, что это низко, недостойно, подло… А потом я понял, что не могу, понимаешь. Не могу я от неё отказаться. Что я могу сделать, если каждый человек – единственный в мире, и нет, и не будет никогда похожих на неё! А если я люблю её, Моть! Да, я уже пытался заставить себя не думать о ней! Но если мне не нужен никто, кроме неё? Она вон как поёт! Она настоящий музыкант!

– Что тебе, в консерватории девиц мало? Неужели ни одной не нашлось, чтобы тебя вдохновить?

– Знаешь, в тот вечер она пела какие-то цыганские романсы, я подошёл, и она совсем не насмешливо на меня посмотрела. Не как на юнца, а как на умирающего! Сразу всё поняла. У неё такие тёмные глаза! И волосы – винные, как чёрный мускат. И смотрит так пронзительно и вместе с тем – с состраданием. Я сразу подумал: «Если уж кто и умеет любить, так это цыгане». Впрочем, она не любит. Но и не насмехается, не смотрит горделиво. Зачем я ей? Конечно, незачем: она любит мужа, она сама сказала. Именно поэтому и смотрела с такой болью, в таком трауре, будто хоронила меня – мальчишку, который ноты подбирает.

– Ну, хватит, Се. Понял я.

– Нет, ты не понял. Я и тогда ещё сказал ей: «Как вы решите, так и будет. Скажете не появляться на вечерах в салоне – я затолкаю это вглубь, буду жить дальше, вы меня не увидите, вы же этого хотите, верно?» А она лишь сделала вот так, – Сергей повёл в темноте ладонью, – руку мою взяла и подушечки пальцев погладила! И говорит: «О, ваши бедные руки. Такой пианист не должен погибать из-за ерунды. Не имеет права!» И заплакала, представляешь!

– Я с ней согласен. – Матвей снова уселся на мешок. Он подобрал с пола нож (почему тот валяется на полу?) и карандаш и принялся точить его, хотя карандаш и так уже был заточен. – Ты говоришь, только цыганки умеют любить по-настоящему. Почему же она сказала, что твои чувства – ерунда?

– Ведь так и есть. Жить только мешают.

– А заплакала почему? Может, она тебя тоже любит?

– Нет. Говорю ведь, жалко ей меня! Почему ты никогда не слушаешь, Матвей!?

– Ну а дальше? – Матвей продолжал затачивать карандаш: голый грифель выдавался вперёд уже, наверное, на сантиметр.

– Я уже всё рассказал. Что мне оставалось? Ты бы сам как поступил? Я просто выдавил – они сами собой вырвались, эти слова: «Как вы решите, так и будет». И она решила.

«– Вы любите собак? – вдруг спрашивает.

– Да, – удивляюсь. – У меня добрейший пёс Левко.

– А я не люблю, – говорит.

– Отчего же?

– Мне чужда навязчивость. Собакам не хватает деликатности – у кошек же это в крови. Собаки хотят постоянно быть рядом – и переступают черту, и вторгаются в личное пространство, желаешь ты или нет. Наскакивают, лают, облизывают руки, протыкают когтями оборки на платье, носят обслюнявленные палки… Им всё равно, хочешь ли ты, весел ли ты или грустишь – они требуют, значит, ты должен.

– Собаки преданны и открыты, – возразил я. – Как можно не дорожить привязанностью?

– И навязчивы, – парировала она. – Так вот мой вам совет: не будьте как собака. Не нужно. Даже если хотите быть рядом – задумайтесь, желает ли этого человек, если уж он вам небезразличен. Вдруг он просит иного? Не вламывайтесь в его закрытый мир, не наскакивайте на него, как это делают собаки».

– Т-ц! – Матвей порезался ножом, которым затачивал карандаш, но Сергей не заметил.

– «Не нужно вам больше приходить на наши вечера» – вот чем закончился тот разговор. Мне хотелось хоть с кем-то говорить об этом. Всё моё время, каждый день. Вот я и сел писать «Алеко». Чтобы разговаривать с нотами. Людям доверять нельзя – непременно разболтают. А ноты… Когда я работаю – мне легче. Хотя бы чувствуешь, что жив, если в остальное время мёртв.

– Да уж, тебя не вытащить из-за рояля, я даже завидую такой трудоспособности. Спасибо, что хоть часок мне уделили, ваше превосходительство, – сыронизировал Мотька, но Сергей, кажется, снова пропустил его реплику мимо ушей. – Я читал либретто. Зачем, правда, они тебе предложили такой избитый сюжет… «Отелло», «Сельская честь», «Паяцы» – да что ни возьми… Одно и то же, никакой фантазии. Вон Пётр Ильич «Пиковую даму» взял. Или Николай Андреевич – «Садко»! Хотя и у него там тема ревности…

– Завтра узнаешь, зачем.

– Честно говоря, переживаю, как всё пройдёт. Николай Сергеевич злится до крайности. А у тебя ещё сюжет на тему ревности… Не знаю, как ты, а лично я боюсь его реакции.

– Вот как! Какой же должна быть его реакция?

– Боюсь, он подойдёт и выскажет всё в лицо. Только не накручивай, я-то знаю, что ты написал не ерунду. Но он… Ты же видишь, как он относится к твоему увлечению композицией!

– Это не увлечение! – резко перебил Сергей.

– Да-да, – спохватился Мотя. – Но… Ты понимаешь. Я хочу сказать… – Он подумал немного. – Просто не бери в голову, что бы он ни ляпнул. Помни, что только ты знаешь, какой должна быть музыка. Он навязывает тебе свои взгляды и…

– Знаю, – снова оборвал его Сергей. – Знаю. Завтра посмотрим, что он скажет. А может, он даже и не придёт. Из принципа. Из гордости. А если и придёт, то только чтобы сказать какую-нибудь колкость. Чтобы я знал своё место.

– Ты даже не представляешь, насколько ошибаешься в нём!

– Посмотрим.

Когда Мотька ушёл, Сергей вернулся в кухню, чтобы забрать карандаш, который Матвей точил весь вечер. Керосиновую лампу без спичек зажечь было невозможно, и пришлось снова обшаривать полки, искать карандаш на ощупь. Внутри зашевелилось смутное подозрение, и Сергей провёл рукой там, где пылились жестяные банки с гвоздями. Вот он, карандаш. А рядом с ним – деньги, которые Мо принёс ему от Николая Сергеевича.