– Сегодня даже в карете зябко! – Софья Сатина поудобнее расположила грелку за спиной. – Май, а так холодно!

– Черёмуха цветёт, вот и похолодало. Недельку потерпи – тепло настанет.

– Нет, это карета такая! Степан совсем за ней не следит! Зимой то же самое было! То печка не грела, то уголь сырой!

– Печка грела, это ватин прохудился. Вон, смотри, дырка: оттуда и сквозит. Нужно велеть Степану, чтобы к следующей зиме мехом обил или байкой шерстяной. Готовь сани летом! Сергей боится сквозняков…

– Ты и сама замёрзла, вон как съёжилась! Раз уж сани летом готовят, то я попрошу отца заказать тебе к Покрову шубу из куницы. Раз прошлогодняя лисья моей сестрице не по душе. Проходила всю зиму в бархатном пальтишке – мода модой, но и мёрзнуть нельзя! – Софья поуютнее закопала кулачки в муфту. Там, в муфте, лежали чётки – подарок друга отца, одного советника, прибывшего по службе из Константинополя. Она принялась перебирать их, насмешливо глядя на Наталью.

– Оно утеплённое! Не нужно снова отца беспокоить. Он и так на каракулевый жакет деньги отложил, на приданое, как ты просила.

– Да, а потом палантин и муфту ещё жених подарит, всё верно! Осталось только жениха этого отвоевать тебе у других. – Софья хитро прищурилась.

– Перестань, пожалуйста! – Наташа твёрдо сжала губы, и меж её светлых, редких бровей легла неровная складка.

– Маленький барчонок. – Софья игриво ухмыльнулась. – Уже и вырос, и консерваторию окончил, а всё тот же нелюдимый господинчик! Отчего же он сбежал от нас? Разве плохо жилось? Матушка уж и комнату ему обустроила в нижнем этаже, и звуки туда не доходят от наших голосов, и никто не мешает! И всё ж уехал! Мама расстроилась, жаль её! Уж как она волновалась, искала по всем знакомым, когда тот от Зверева ушёл. Прямо как колобок! – Соня заливисто рассмеялась. – Маменька приезжает к Звереву, чтобы к нам забрать жить, а Серёжи нет как нет!

– Бедный мой…

– Чего бедный-то! Его собственная мать в Петербург звала? Звала! Сам не захотел!

– Он не хотел снова переходить из одной консерватории в другую! Педагогов менять за два года до выпуска! Друзей бросать! Что непонятного! Он и Зверева бросать не хотел.

– Сам ведь сбежал от него! – заметила Софья.

– Не сбегал он! Это Зверев его выставил. Серёжа ещё месяц там прожил, ходил за ним, извинялся. Тот – ни в какую! А потом они поругались, Сергей надерзил, сказал что-то, и Николай Сергеевич, говорят, ударить его хотел – по привычке. У него же чуть какое непослушание – сразу рукоприкладство.

– А он?

– Ты же знаешь Серёжу! Он всегда сдержанный, хладнокровный… Только Бог знает, что творится при этом у него внутри.

– Так что, ответил он Звереву или нет?

– Ответил. Сказал: «Николай Сергеевич, у вас нет права поднимать на меня руку. Мне уже шестнадцать, я играю на концертах и даю уроки. Я уже не тот ребёнок, который будет молчать из вежливости и страха».

– Это Сергей сам тебе рассказал?

– Нет, это Леонид. Он же в консерватории борец за правду… Его и Дон Кихотом оттого прозвали. Он дочке нянюшки нашей рассказал, та всё его расспрашивала, когда он приезжал. Она рассказала нянюшке, ну а няню уж я выспросила, ты меня знаешь. Ой, как же Степан лошадь останавливает резко! – Наталья схватилась за ручку двери.

– А я сколько раз говорила отцу кучера сменить! – надулась Соня.

– Приехали, барышни! – Степан открыл дверь и подал Наталье руку – в изношенных извозчичьих рукавицах, но такую тёплую, большую, добрую…

– Спасибо, Стёпушка, – кивнула ему Наташа.

Ступив на тротуар, Наташа обернулась, глядя, как Софья выбирается из кареты, подобрав многочисленные, переливающиеся слои серой атласной юбки.

– Ты что, лошадь сдерживать не умеешь? Даже Наташа и та заметила! – Софья недовольно поджала губки. – Я ушиблась! В последний раз говорю тебе! Вот доложу отцу, прогонит тебя прочь! Или разжалует в дворники!

– А что я могу-то, барышня Софья Александровна? Лошадь, она существо гордое. Она порой и недовольна тем, что её удерживают. Она дальше, может, бежать хочет, а я держу, – учтиво поклонился Степан.

– Ну-ну. Извинился бы хоть! Всех винит, кроме себя! Даже лошадь у него виновата! – чопорно скривилась Соня и направилась к крыльцу. Длинный хвост юбки, змеясь, прополз по вымощенной дорожке и стёр напáдавшие, как снег, лепестки черёмухи.

Поднявшись по ступеням, они вошли в прихожую, куда в спешке вбежала кухарка Аграфена.

– Госпожа, милочка Наталья Александровна! Букет готов! Принесли час назад.

Наташа развязала ленты на шляпке и аккуратно, как ребёнка, передала её на руки Аграфены.

– Благодарю. Где он? Ты укрыла влажной вуалью?

– Нет, он в буфетной, в ведре вас дожидается. Я подумала, может, не стоит, вуаль-то мочить…

– Я же просила укрыть! – рассердилась Наташа. – К завтрашнему дню он превратится в охапку хвороста! Покажи!

Аграфена поспешила в буфетную, охая и на ходу поправляя выбивающиеся из-под чепца пряди.

– Да-а, – ухмыльнулась Софья. – Ты, сестрица, я смотрю, вовсю к завтрашнему концерту готовишься! Даже учёбу забросила. Всё ж таки надеешься отбить Сергея у поклонниц? Получится ли?

– Получится. – Наташа спокойно застегнула пуговки на домашних туфлях.

– Отец-то не даст согласия, даже если бы он к тебе когда-нибудь и посватался! А церковь и подавно откажет! Вы же двоюродные брат и сестра, – хитро подмигнула Софья.

– Не откажет. Ни отец, ни церковь.

– Ох и размечталась ты, дорогуша!

– Мечтают романтичные, эфемерные, бледные особы, Соня. Я же не мечтательница и не собираюсь ею становиться, ты прекрасно знаешь. Просто я люблю Сергея и хочу окружить его заботой.

– Ну-ну. И своего добиться. Не надо уж овечкой-то притворяться. Я знаю, какая ты. А Верочка Скалон? А Турка? «Коварный Тур-тур», или как он её называл в том письме?

– Тихо, Аграфена услышит, – шикнула Наталья.

– Ну, подумаешь, узнает, что мы письма читали! Ей-то что? Она, небось, и сама читает. И уж, поди, вряд ли тебе соперница, ха! Другое дело «коварный Тур-тур»! Кстати, уж не Тур-туру ли этому он ветку крапивы тогда посылал?

– Ей.

Софья громко расхохоталась.

– Крапиву! Только Сергей мог так изволить шутить! – Она вытерла выступившие слёзы и отдышалась. – За что же он с нею так неласково?

– Она просила «какой-нибудь цветочек или травку» прислать для альбома, вот он и послал. «Крапива, – говорит, – это ведь тоже, пожалуй, травка».

Софья снова расхохоталась. Наталья, не улыбнувшись, поправила кружево на манжетах и пригладила рукой волосы над высоким лбом.

– Госпожа моя Натальюшка Александровна, вот букетик-то ваш, вот. – В прихожую вновь торопливо вошла запыхавшаяся Аграфена. Она тяжело дышала и держала в руках букет: со стеблей капала вода. Каждая капля тяжело ударялась о паркет, отчего получался деревянный стук, похожий на приглушённые шаги.

Наташа придирчиво осмотрела букет со всех сторон, потрогав листья руками. Соня смотрела на неё, еле сдерживая улыбку.

– Нет, этот не годится! – наконец произнесла Наталья.

– Как же, госпожа моя, сударушка… – расстроившись, опустила букет кухарка. – Приговор вынесли и мне, и этим цветам. Что же, разве так плохи? И лишь оттого, что я тут же, сразу, не укутала их мокрым газовым шарфиком?

– Он не любит такие цветы. Это не цветы. Это… крапива какая-то. Травка!

– Какие же купить изволите? И успеем ли до завтра? Вечер уже…

– Успейте! Вы сами, Аграфена, всё напутали.

– Какие же, Наталья Александровна? Лилии желаете? Пионы?

– Нет. Он другие любит. Попроще. Сирени нет у них?

– Пожалейте, госпожа Натальюшка Александровна! Сирень и так скоро расцветёт везде! Вот уж диво – сирень! Она же у нас как сорняк, разве что растёт на кустах.

– Тогда нарциссы, ландыши, что-нибудь живое, лесное, настоящее, как его музыка!

Аграфена только стояла и хлопала глазами.

– На «Алеко» цыганское что-нибудь надобно! – произнесла Софья с умным видом.

– Цыганское… – Наталья задумалась и вдруг просияла. – А ты права, сестрица! Что же цыганское? Какие цветы у цыган?

– Розы, может быть?

– Розы тогда поищите, Аграфена.

– Помилуйте, барышня, какие же розы в мае? Рано им ещё!

– А я говорю – раздобудьте! Чтобы к завтрашнему концерту были розы, слышите? И непременно чтобы тёмно-красные, почти чёрные. Цыганские!

Аграфена вздохнула.

– Можно идти, барышни?

– Нет, погоди. Если ярмарка не закрылась – а я думаю, пока не слишком поздно, есть там торговцы ещё – беги скорее и купи мне платок павлопосадский, чёрный. И чтобы узоры в цыганском духе, слышишь? И такого же цвета розы на нём, как ты найдёшь для букета!

Софья давилась от смеха.

– Уместно ли, Наталья Александровна? – вытаращила глаза Аграфена.

– Уместно, Аграфена! Всё здесь уместно!

Наташа посмотрелась в зеркало и, довольно подняв подбородок, улыбнулась сама себе.