– Спокойной ночи, Лё, спокойной ночи, Се, спокойной ночи, Мо! – улыбнулся Николай Сергеевич после приступа кашля.

Мальчишки подложили ему подушку под бок и подоткнули одеяло. Сегодня его снова температурило: лоб был очень горячий, при этом Зверева бил озноб; он ворчал, что одеяло слишком тонкое, и грозился купить новое сразу же, как только поправится.

– Как приятно…

– …протянуть ножки после долгих трудов! – вторили мальчишки хором, поцеловали его в лоб и, выключив свет, направились к двери. Только Серёжа в нерешительности остановился.

– Николай Сергеевич… – обернулся он.

– М?

– Вы ведь выделите мне отдельную комнату для занятий композицией?

– Если не будешь во время спектаклей ложиться подбородком на барьер ложи… – пробормотал Зверев, проваливаясь в сон.

Серёжа поднял брови.

– Я не ожидал, что вы согласитесь… Я думал, вы будете против!

– Ты, видимо, плохо меня знаешь.

«Конечно, плохо знаю!» – сердито подумал Серёжа, вновь прокручивая в голове эту историю. С того дня прошло года два, а комнаты всё не было. И стоило ему заикнуться об этом, как Зверев переводил тему, а сегодня и вовсе распсиховался.

– Какая композиция?! – кричал он, как обычно выходя из себя. – Ты хоть понимаешь, что гробишь свою жизнь?! Я не позволю тебе испортить судьбу! Гениальный пианист – и будет сидеть на табуретке, глядя в потолок, сочинять бирюльки для неучей! Я не вечен, не смогу поддерживать вас всю жизнь, как бы мне того ни хотелось! Настанет день, я умру – и чем ты будешь зарабатывать себе на хлеб? За сочинительство не платят, не платя-ят! Для чего я нашёл вам учеников? Чтобы вы научились держать хватку, привыкли работать и смогли бы прокормить себя сами! А теперь ты…

Сергей медленно вздохнул, закрыл и открыл глаза.

– А теперь я спрашиваю: Николай Сергеевич, так вы дадите мне комнату для занятий композицией или нет?

– Нет! – сердито рявкнул Зверев.

– Я не могу сочинять в вашем доме! Здесь постоянно занимаются на фортепиано, Николай Сергеевич! Отовсюду звуки! Поймите! Это просто насмешка! Я не могу сосредоточиться! Мне нужна тишина! А тут то симфонии в четыре руки, то задачи по гармонии, то диктанты по сольфеджио, то фортепиано, то ансамбль, то аккомпанемент, то танцы, то…

– Се!

– В классе для занятий два инструмента, в гостиной один! Что вам стоит выделить мне комнату для занятий композицией? К примеру, библиотеку! Что такого, если бы рояль из гостиной перенесли туда?

– Я не представляю это возможным! – отрезал Зверев.

– Николай Сергеевич! – возмущённо выпалил Серёжа. – Так ведь и я не представляю возможным сочинять без отдельной комнаты с инструментом! Где хоть как-то можно было бы спрятаться от звуков. Я хочу сочинять. Как вы это представляете? Как можно сочинять здесь, у вас?

– Как я представляю?! – рассвирепел Зверев. – Я никак не представляю! Ты занимаешься чушью! Всё, что ты сочиняешь, – глупость! Проходящее! Это детское увлечение! Станешь старше и сам поймёшь, что занимался ерундой!

– Это не ерунда! Я не буду пианистом! Я не хочу играть! Мне это никогда не было интересно! Я не механическая курица, которую заводят ключом, чтобы она тыкала клювом по клавиш… по зёрнышкам!

– Я сказал нет, Се!

– Это вы захотели сделать из меня пианиста! Я никогда не собирался им становиться! Я хотел стать композитором!

– Что ж, раз так, найди себе более подходящий для сочинительства дом! – рявкнул Зверев.

Серёжа плотно сжал губы и помолчал.

– Тогда… отдайте мне мои бумаги, документы… Я хочу уйти прямо сейчас.

Зверев побелел. Подбородок и кончики его пальцев задрожали.

– Я… никуда не отпущу тебя на ночь глядя! Куда ты пойдёшь? До первого бродяги? В кабак? Найди прежде, куда!

– Вы не можете мне приказывать! Вы для меня много сделали, да, спасибо вам! Но я хочу сам прожить свою судьбу! Сам! Вы не вправе решать, как и чем! Ваше понимание счастья отличается от моего! Я не хочу всю жизнь метать бисер перед богатыми девицами, у которых весьма средние данные, а порой и вовсе слуха нет! Не хочу унижаться на концертах перед теми, кто не может отличить талантливое произведение от бездарного! И приходит лишь для того, чтобы похвастаться знакомым: «Вот я какой, на концерты хожу»! Не хочу играть тем, кто опаздывает на полчаса, кашляет, чихает, да ещё и разговаривает вслух!

– Я тебя не отпускаю! Ты ещё не дорос! Мал ещё так разговаривать!

Серёжа в отчаянии посмотрел на Николая Сергеевича и твёрдым шагом направился к двери.

– Нет, Се! Я не разрешаю!

Зверев схватил его и, втолкнув обратно в комнату, с силой захлопнул дверь.

– Посиди, подумай. Что ты говоришь! Ты не в себе!

Серёжа изо всех сил зажмурил глаза и, раскрыв рот, молча разрыдался, шибанув кулаком по двери и больно ударившись костяшками пальцев. Он, Сергей, не имеет никаких прав! Никогда! Нигде! Даже уйти отсюда он не имеет права! Да, он – цыганский медведь, которого кормят, чтобы держать взаперти и заставлять ходить на задних лапах!

Он прерывисто выдохнул и, изо всех сил пытаясь говорить спокойнее, сказал:

– Я пойду спать. Это вы позволяете?

Зверев молча открыл дверь. На нём не было лица.

Поднявшись в свою комнату, Серёжа встретил взволнованные взгляды Мотьки и Лёльки.

– Чего вы там разорались?

– Совсем спятил, зачем Николая Сергеевича д-д-доводишь? У него сердце слабое! Он и так после болезни еле в‐выкарабкался, олух ты!

– Вас забыл спросить! – огрызнулся Серёжка и погасил свечи. – Спать всем велено!

– Он д-д-для нас столько делает, а ты… Ты просто свинтус бессовестный после этого! И к матери ещё сбежал втихаря! – Лёлькин голос дрогнул. – Если бы ко мне Николай Сергеевич относился так же, как к тебе! П-прощал бы всё так, как тебе! Но для него ведь только ты существуешь! Только и твердит: «Послушайте, как Серёжа это место исполняет!» Серёжа т-то, Серёжа сё! Сил уже нет слушать про этого Серёжу! Всем п-профессорам, входящим в класс, хвастается, как ты играешь! А меня хоть раз б-бы п-похвалил!

– Он и тебя хвалит, Лёль… – попытался встрять Матвей. – Ты блестящий пианист!

– Неправда! Неправда! – запальчиво бросил Лёлька. – Ни разу! Н-никогда он меня не хвалил! Да и тебя, Мотька, не хвалил! Для него т-только Серёжа и с-существует! Серёжа, который п-плевать хотел на его добро! Который считает себя п-пупом земли! А с чего он так считает, а, Матвей? В чём именно его заслуга?

– Лёль, перестань… Ну, успокойся… Потом будешь сам жалеть!

– Нет, скажи, в чём? В том, что его з-за ручку мать привела в к-консерваторию? В том, что Зилоти – его д-двоюродный дядька, или кем он там Р-рахманинову приходится! Зверев же его не на улице нашёл! В том, что у него д-д-дед – хороший пианист, научивший играть и мать, и самого Серёжу? Где же его талант?! В чём именно его заслуга и с-самоотверженность? Его просто вели за руку по п-протоптанной ещё дедом (а может, и до деда!) т-т-тропинке! А я? А ты, Моть? За нашими спинами нет никого, кто бы с детства рассказывал о музыке, учил отличать плохую игру от хорошей, никто нас в к-консерваторию не пристраивал! И мы никогда, слышишь, никогда не попадём туда, где смогли бы завоевать себе такую же славу, как Серёжка! Я готов к-к-кланяться Звереву в ноги за то, что он даёт мне! Но ему-то на меня всё равно плевать! Зачем я, если есть Серёжа? А ведь его отчислили из Петербургской к-консерватории! Отчислили, слышишь, Матвей?! И раздавал бы он сейчас газеты, если бы не Зилоти и не Зверев! А мы… Да будь мы в сто раз талантливее и лучше – плевать на нас все хотели! Мы всегда будем нигде! Всегда! Вот увидишь! Наши имена никто не узнает и не вспомнит, как бы мы ни играли! П-потому что кому нужны т-такие, как мы? У каждого есть свои Серёжи! А у нас… у нас никого нет.

Лёлька разрыдался, зарывшись в подушку. Матвей молча встал и подошёл к его кровати.

– Ну ладно тебе… Ладно… Серёж, прости его… Он просто устал. Зачёты… Нервы… – Мотька вздохнул и посмотрел на Серёжу сквозь темноту.

Тот лежал с открытыми глазами. Он слушал, как судорожно сглатывает Лёлька, как утешает его Матвей, гладя по шершавому войлочному одеялу. Как скрипят половицы в коридоре под шагами Николая Сергеевича. Как Анна Сергеевна суетится и бежит к буфету в поисках капель. Серёжа всматривался в темноту и в жёлтую полоску под дверью – свет от свечей в коридоре шевелился, жил своей жизнью. Там же, за дверью, ходил Николай Сергеевич: сквозняк от его тяжёлых шагов то в одну, то в другую сторону шевелил огоньки свечей. Наконец щель под дверью потемнела: кажется, он сел на пол, опёршись на дверь спиной. Зачем он там сел? Отчего не идёт спать? Ну конечно! Сторожит! Чтобы Серёжа не сбежал ночью! Так, значит! Он даже сбежать не имеет права! Честность, значит! Ну что ж, будет ему честность! Придётся всё делать втихаря! Притворяться и лгать!

Наконец Мотя и Лёлька уснули – это стало ясно по их ровному сопению. Серёжка приподнял голову, пытаясь бесшумно встать и не скрипя половицами дойти до шкафа. Матвей спал на спине, сложив руки на груди – совсем как мёртвый средневековый рыцарь в католическом соборе. Неподвижное изваяние. Надгробие. Он повернул голову. Лёлька, наоборот, до сих пор лежал, зарывшись лицом в подушку – так, будто упал ничком.

Сергей лихорадочно соображал. Что взять на первое время? Самое важное – что? Что можно продать, чтобы были деньги? Часы?.. Пожалуй, да, часы. Правда, их подарила ему бабушка, но уж ладно, что делать. Когда-нибудь он расскажет ей всё, и она поймёт. Она всегда понимает. Одежда? Пара рубашек, пара брюк – да и хватит. Концертный костюм, сюртук для занятий с учениками Лёлька с Матвеем передадут. Или сам заберёт, когда Николай Сергеевич успокоится и смирится с его решением… Или когда его не будет дома. Ноты! Ноты само собой. Тетради… Что ещё? Так, завтра на урок к девяти тридцати. Можно надеть две пары брюк и две рубашки – Зверев не заметит. Ноты… Так. Спокойно. Их можно взять, как будто он идёт на занятия. Не будет же он проверять, ноты считать, в конце концов… Не выдавать эмоций. Иначе ведь Николай Сергеевич, чего доброго, не пойдёт на уроки и останется дома караулить… Или Анне Сергеевне велит. Ничего. Завтра он просто встанет, как всегда. Бледный Зверев сделает вид, что ничего не произошло, но всё же холодно спросит:

– Ты на историю музыки? Или зачем столько нот?

И Серёжка, надев две пары брюк и спрятав узел, скажет, как ни в чём не бывало:

– Да.