– Так, следующий Рахманинов! Или кто-то желает представить свои знания вперёд него? – Батюшка лукаво осмотрел класс, где преподавался катехизис. Никто не хотел.

– Ну что ж, Сергий, в таком случае пожалуйте, голубчик! Взываю к вашему милосердию, ибо моего терпения после господина Пресмана осталось самая малость. Мне крайне, положительно крайне требуется отдохновение души.

Серёжа встал. С задних парт послышалось хихиканье.

Зверев, который непременно присутствовал на экзаменах своих учеников, сердито хмурился: дисциплины на уроках протоиерея Разумовского не было и в помине. Все, включая самого батюшку, общались о чём вздумается, а над партами летали скомканные записки и бумажные самолётики.

Зверев бросил испепеляющий взгляд на Матвея, но тот сделал вид, что не заметил.

– Николай Сергеевич на тебя смотрит, – шепнул Лёля. – Ну тройка, ну Мотьк… Разве ты с б-батюшкой общаться не умеешь? Все же знают, как легко у него вып-просить пятёрку!

– Отстань, Лёль.

– Ну что? Знаю я, что ты скажешь. Можешь не говорить! Дулся вчера весь вечер на Серёжку, вот и не готов.

– Ничего я не дулся, отстань.

– Дулся, дулся! Всё за тот р-рубль зуб точишь, да? Да!

– Тебе какое дело!

– Тсс, Николай Сергеевич смотрит!

Матвей чуть пригнулся и понизил голос.

– А что, Лёль, вот про тебя говорят, будто у тебя обострённое чувство справедливости. Вот и скажи: разве это по-дружески? По совести? Иметь деньги и не одолжить, когда друг просит?

Лёлька помолчал и посмотрел на Серёжу. Тот мямлил что-то несуразное, отвечая на вопросы батюшки. Батюшка будто получал удовольствие: он улыбался и выводил на чистом листе древнерусские буквы с вензелями – просто так, чтобы занять руки и, может быть, меньше сердиться. Может, это и помогало ему обрести милосердие к ученикам?

– Ну, милый, ты же ничего не знаешь! За это тебе единица. – Батюшка торжественно занёс перо над табелем, а сам хитро посмотрел на Серёжу.

– Как единица? – Серёжа покраснел и покосился на ехидно ухмыляющегося Зверева. – Я же прочитал всё несколько раз! За что единица?..

– Ну что ж, тогда двоечка!

– Ну, батюшка! Я ведь готовился! Старался! Я знаю предмет лучше, чем на двойку!

Батюшка добродушно потёр ладони.

– Ну, тогда ещё вопросики, святейший мой Сергий! Так, в классе! Тише, друзья мои, тише: помните про муки адовы! Не дай Господь попасть вам в такое же мучение, в каком нахожусь я в местных условиях. Видно, здóрово нагрешил, раз приходится вести Господень предмет среди таких безбожников. – Он довольно улыбнулся своей тёплой, защищающей не хуже ладана, улыбкой.

Лёлька пригнулся пониже к парте.

– Моть! Матвей!

– Ну?

– Ты зря так о Серёжке д-думаешь.

– Как есть, так и думаю, – проворчал Мотька.

– Да нет, ты п-погоди. Я сам сначала не понял. А сегодня сообразил! Он же матери эти деньги отправил!

– Разговорчики мирские! – пробасил протоиерей, глядя на Лёльку.

Тот понизил голос.

– В общем, дело т-т-такое. Меня тоже задела история с рублём. А вообще, странно это, он ведь и у меня занимал недавно!

– На что?

– Так вот, матери же! Подожди, всё по п-порядку, ты дальше слушай! Думаю: не попал бы он в какую беду. А в тот вечер, ну когда мы чай пили, п-помнишь, я раньше ушёл. Захожу в комнату – там письмо лежит недописанное. Письма Серёжка вечно оставляет где попало, ну ты знаешь. Нас позвали в столовую – он ушёл, а письмо так и осталось лежать. Я и вспомнил: ему же письмо п-приходило недавно от матери! Может, случилось что, мало ли… Как в истории с твоим отцом… Нет, ты не думай, я чужие письма не читаю… обычно. Но тут решил: надо бы проследить. Вдруг его мать забирает, а он и молчит, сказать боится! А может, ещё проблемы какие. Вечно там то с братьями его, то ещё с кем… Он же скрытный… Не рассказывает ничего. Не дознаешься!

– Ну и?

– Ну и п-прочитал я его письмо! Спрашивает у матери, очень ли в доме холодно и сколько на дрова не хватает денег. Как в прошлом месяце или больше! Представляешь! Матери его на дрова не хватает! Как в прошлом месяце или больше! А тут ещё … Тсс… Сейчас…

– Что ж, Сергий, – продолжал учитель Закона Божия. – За старания ваши ставлю троечку!

– Как же так, батюшка! Лучше уж тогда единицу! Зачем мне троечка! Это всё от волнения! Оно мешает рассказать как следует!

– Правду ли говоришь, Сергий? – Протоиерей Разумовский прищурился и с любопытством вгляделся в Рахманинова.

– Чистую правду! – заверил Серёжка.

– Что ж… Гхм…

– Ну, дальше? – прошептал Пресман.

– Дальше самое интересное! Я сразу не сообразил, а тут вдруг всплыло! Насчёт денег-то, что он у меня занимал! Брат мой в Москве был п-проездом – как раз где-то месяц назад. И тоже просил в долг. Двадцать пять рублей. Сказал, как приедет домой – сразу же вышлет. Я только получил за концерт и учеников – и отдал ему. Он вернул сразу, как и обещал, – и тут же Серёжка в долг попросил… Те же д-двадцать пять рублей. Зачем ему, думаю, понадобилось? Дал, конечно. А Николай Сергеевич всё выспрашивает, когда же мне брат долг-то вернёт. Сказал я ему, на свою голову! И вчера он не выдержал: «Написал я письмо твоему брату, чтоб деньги вернул! Бессовестный! На кутежи ему хватает, а как вернуть твои двадцать пять рублей – может быть, последние – так нет!» Обидно мне стало за брата, Зверев его обругал ни за что… Объяснил уж ему…

– А он?

– Он в этот раз, кстати, не особо-то и сердился. Но отчитал, конечно. Говорит: «Хоть ты, Лёля, ничего такого не сделал, но сам посуди, что из твоего вранья вышло? Я плохо подумал о твоём брате, да ещё и пристыдил его в письме!» Ну, я п-повинился, и всё. А сегодня вот вспомнил про р-рубль твой! Вот оно! Вот почему Серёжка не одолжил: мало того, что он мне должен, он же все деньги свободные матери отправляет… То на дрова, то ещё на что… А она…

– Ну! – Мотька вытянулся вперёд.

– Я по Серёжкиному письму понял! Она эти деньги отправляет его старшему брату!

– Подумаешь, – хмыкнул Пресман. – Её дело.

– Дело её, а на дрова-то не хватает! Вот Серёжка и собирает, не т-тратит – чтобы снова отправить ей. Тем более Рождество скоро. Как она там без дров? В праздник…

Мотька вздохнул.

– Всё равно дуешься?

– Да нет, чего тут. Серёжка хороший. Скрытный только уж очень и молчун. Поди пойми вот его – сказал бы сразу как есть, что нужно для матери… Я же делюсь с вами про «А»! Ладно, пойду, я ведь сдал уже. Удачи тебе!

– Давай, давай…

Мотька встал.

– Так, а вы куда, молодой человек?

– Я ведь уже сдал, батюшка. Можно мне идти?

– Ах да, мой дорогой Пресман, всего вам доброго! В следующем полугодии уж постарайтесь не огорчать меня, подучите катехизис!

Матвей вежливо кивнул и, попрощавшись, вышел. Протоиерей Разумовский сентиментально вздохнул и сказал нараспев:

– Так, ну что… Вас, Рахманинов, я также отпускаю. С четвёркой. Вы довольны на этот раз, я полагаю?

– Нет, батюшка, – возмутился Рахманинов. – Я хочу пятёрку! Четвёрка весь табель мне испортит! Спросите ещё что-нибудь!

– Вот вы какой, Рахманинов! Пятёрку! А каких вы, к примеру, помните евангелистов? Перечислите всех – уж так и быть, поставлю пятёрку за мучения ваши! – Батюшка довольно потёр руки и добродушно обвёл глазами класс.

– Лука…

– Та-ак.

– Иван…

– «Иоанн» нужно правильно именовать, та-ак…

– Э-э… Этот… Ну… Сейчас… Как его…

– Ма…

– Марк, Марк! Точно!

– Верно, Сергий. И ещё один остался. Вспомните?

– Ещё один? – Серёжка покраснел. – И трёх достаточно, зачем столько, батюшка!

– Нет, друг мой! – Батюшка насмешливо улыбнулся. – Уговор есть уговор. Назовёте всех – будет вам и пятёрка. А нет – четыре, и идите с Богом! Четыре евангелиста или четвёрка!

«Кто же там был четвёртый?!» – Серёжка лихорадочно соображал, бегая глазами по классу в надежде найти подсказку.

– Серёжа, а ты не знаешь, куда это направился Пресман? – ангельским голосом спросил Зверев, глядя прямо в глаза. – Он мне нужен для одного дела.

– Матвей?.. Э-э… А! Матфей, батюшка! Матфей – четвёртый евангелист!

Зверев невинно улыбнулся, а Разумовский, сделав вид, что ничего не понял, высморкался в носовой платок.

– Ну что ж, Сергий! Так и быть, по работе и награда. Получайте свою пятёрку.