Снег хрустит, как арбуз. А песок на речном берегу хрустит, как снег. Песок хрустит потому, что песчинки царапаются друг о друга, а снег потому, что снежинки ломаются. Разбиваются, трескаются, лопаются под тяжёлыми сапогами. Точно так же в арбузе лопаются его водяные сосудики, когда откусываешь. Будто отрываешь лоскут алого, сахарного – того, что под зелёным кафтаном…

А ещё снег похож на пюре – такая же взбитая картошка. Измельчённая, перемешанная с воздухом глыба льда. Снежный мякиш хлеба. Вспенившееся, пузырчатое запечённое тесто.

«Раз в голову лезут мысли о картошке, значит, захотелось есть!» – подумал Серёжка.

Он брёл по тропинке, вытоптанной ложной, запутанной петлёй меж сугробов, домов и усадеб.

«Отчего было не протоптать нормальную, прямую тропинку? Зачем непременно нужна такая длинная, витиеватая? И о чём думал тот первый, кто её протоптал? Наверное, это был Белый или кто-нибудь такой же ненормальный, не от мира сего».

Белым ребята окрестили Сашку Скрябина. Поначалу так звали его только старшие – и чаще за спиной, в междусобойных разговорах. Со временем это прозвище накрепко прилипло к нему, а началось всё после одной истории, когда те же старшие уговорили Скрябина устроиться на лето петь в храм.

Были каникулы, иногородние консерваторцы разъехались, и на клиросе не хватало певчих. Петь за теноров и басов чаще всего было некому, так что эти партии отдавали девочкам. Серёжка тогда тоже остался в Москве: Зверев договорился с Ладухиным подтянуть его по сольфеджио, но воскресных служб Рахманинов не пропускал и сам слышал, как после очередной проповеди о необходимости приходить на клирос в безукоризненно чистых, ослепительно-белых воротничках Скрябин начал доказывать регентше, что белый не может быть безукоризненно чистым: «Белый – это ведь смешение всех цветов!»

Регентша возмутилась наглостью юного спорщика и обозвала Скрябина заносчивым глупышом, потому что каждый ребёнок знает, что белый – это отсутствие цвета!

«Разве целая нота пустая? Она ведь белая, – спокойно поинтересовался Сашка. – Если белый – это отсутствие цвета, тогда, по-вашему, выходит, что и целая нота – белая – это отсутствие звука?»

Регентша, конечно, ещё больше вышла из себя и, подозрительно прищурившись, возразила, что целая нота в данном случае – это наложение четырёх четвертей, но Скрябин и здесь не растерялся, терпеливо объяснив, что «тогда ведь и белый – наложение всех цветов. И если нарисовать на круге бумаги все цвета радуги и раскрутить его, как ветряк, то они наложатся друг на друга, смешаются – вот и получится тот самый „ослепительно-чистый“ белый».

Певчие на клиросе смеялись, регентша злилась, а зануда Сашка через несколько дней раздобыл учебник по физике и снова подстерёг её после службы. Те из консерваторских ребят, кто пел в храме, рассказывали потом, как он шёл за регентшей рядом с тропинкой, прямо по сугробам, и зачитывал какие-то отрывки из главы про цвета и оттенки.

И здесь как раз сугробы и белая тропинка. Белая тропинка – Белый Скрябин.

Серёжка протоптал колею к самодельным качелям во дворике. Снегу навалило столько, что сугробы доходили до самого сиденья – простой доски на верёвках. Он снял варежку и взялся тёплой рукой – кристаллики инея таяли под ладонью, и бечева будто бы промокала. «Повозил» качели по снегу: сиденье вычертило на сугробе широкий рельс. Сергей вспрыгнул – не хотелось топтать красивый снег – и, усевшись прямо с ногами, как бы на корточки, принялся раскачиваться – плыть на корабле, бороздя и рассекая снежные волны.

Хотелось сочинять. Он уже сочинял, конечно, но это было как-то не всерьёз. Нужно было написать что-нибудь такое… Что говорило бы за себя и за него. Что жило бы само по себе, вне его самого, вне его рук и его воли. Что-нибудь такое же совершенное, как снег. Что-то такое, чему можно было бы удивляться каждый раз, слушая и переслушивая. К чему нельзя было бы привыкнуть, что не могло надоесть.

К снегу привыкаешь и к морю, говорят, привыкаешь. Снег перестаёт удивлять своей фантасмагорией, а море – своей печалью. Вон Зверев ездил в Симеиз или куда-то там в Крым. За чаем рассказывал, что встретил в Севастополе любопытного мальчишку – так его удивило, что тот сказал: «Я слишком привык к морю. Когда постоянно живёшь у моря, оно перестаёт восхищать». Серёжка даже запомнил фамилию: Максим Волгин, что ли. Или Волжин? Или Волшин? Или Волошин… Что-то такое. Но точно Максим! Лёлька же Максимов – вот Сергей и запомнил. Ассоциации нужны. Он и произведения учит наизусть с помощью ассоциаций.

Когда засыпал, Серёжка часто представлял, что идёт с этим мальчишкой у моря, которого никогда не видел. Берег галечный. А иногда – скалистый. И мальчишка спорит, совсем как Сашка Скрябин. Только не умничает, а культурно спорит. По-доброму, как Лёлька. И в своих мыслях Серёжка говорил:

– Ну нет, со мной такого не будет! Я люблю яблони, и сирень люблю, и реку нашу. Разве к ним можно привыкнуть? Как река огнём горит на солнце – будто тысячи свечек в храме на Пасху шевелятся, дышат, живут за кого-то – чтобы кто-то жил.

– Да, да, – скептически усмехнётся парнишка. Совсем как Сашка. – Сначала думаешь, мол, нет, со мной такого не случится, уж я-то море люблю! Но увы, со всеми одно и то же. Нужно на время уезжать, чтобы снова ему удивляться.

– Удивляться?

– Ага. Его величию, сдержанному спокойствию и благородному гневу, – как-то совсем по-взрослому ответит мальчишка.

– Ты говоришь как поэт, – скажет Серёжка, и мальчишка ответит вполне серьёзно, но, наверное, в шутку:

– Я и есть поэт.

– А я – композитор.

Тот усмехнётся снова.

– Ну, знаешь, это ты громко заявил: «Я – композитор»!

– А что здесь такого? – скажет Серёжка. – Обычная профессия, как любая другая. Такое же дело. Ты же поэт. Тоже самонадеянно звучит.

Тот согласится и скажет:

– Я всё же не хотел бы уезжать надолго от моря. Я даже умереть хотел бы рядом с ним. Чтобы похоронили где-нибудь на скалистом берегу, у обрыва. И чтобы, знаешь, никаких тебе памятников и крестов. Просто камень. Без надписи даже. Камень, который обдувал бы бриз, что выветривает фигуры из гор и придаёт им странные очертания. И никто бы не знал, кто под этим камнем лежит. Поэт ли, композитор, обычный ли человек… И будет мне этот камень отдавать все морские запахи и морские брызги, и будет ветер приносить мне подслушанные разговоры и чужие сны.

– А зачем тебе чужие сны?

– Чтобы писать стихи, нужно понимать мысли людей. Да что людей – камней даже. Вот вроде бы простой камень. – Мальчишка поднимет круглую гальку. – Видишь, нефритового цвета. Откуда? Здесь на этом берегу такая галька не водится. Такая есть только в Коктебеле. Как её сюда занесло? Выкинуло же как-то течением… Представь, сколько этот камешек в море носило, сколько он видел и знал, сколько мог бы рассказать. Ведь в это море впадают реки и течения из других морей, а дно так близко к центру земли с её ядром и лавой! Вот камень и впитал энергию приливов и течений, пока ворочался на дне, пока слушал перешёптывание других камней, наблюдал за рыбьими пузырями и терпел их молчание. Только представь, какая в нём сила! Сила моря, сила всей планеты.

– Я знаю, – мысленно отвечал ему Серёжа. – Есть у меня знакомый врач. Психотерапевт или как там. Он то же самое о камнях говорит. Чуть ли не в магию верит. Всё мечтает поехать на Восток, в Персию куда-нибудь, поучиться у тамошних целителей. Узнать секреты, что в камнях скрыты. Обещал даже подарить мне такой, который поможет сочинять.

– Ага, ищи дурака, – усмехнётся мальчишка. – Камень, чтоб сочинять, вот здесь у тебя, – и ткнёт пальцем в его грудную клетку.

– Ну нет, – возразит Серёжка. – Это люди, что зевают в зале, обычные, кто никогда не учился музыке (как ты – не обижайся), считают, что сочинять – это Божественный дар. Будто это дано свыше. Вот Моцарт: взял и заиграл человек сам по себе, с неба свалились на него мелодии чуть ли не в три года, и никто здесь ни при чём! Он сам такой гений!

– А на самом деле?

– Ну, вот тебе на самом: это как тропинка на снегу. Кто-то первый протоптал. Отец, дед, может, прадед. Знал по себе, как это, где педагога найти хорошего, как самому помогать заниматься, что подсказать, где вовремя заметить, если руки ставят неправильно или голос… Сам же в три года не поймёшь. Да и в десять не поймёшь. А в двадцать уже поздно. Наставник здесь нужен. Сам пока начнёшь разбираться и отличать – полжизни пройдёт. Где-то и заниматься заставлял, где-то и лупил, как нас Зверев… Как Бетховена отец. Все в детстве хотят бездельничать, потешаться, а тут трудиться надо. Можно подумать, Моцарт хотел в три года по пять часов в день зубрить наизусть концерты. Дрессировка!

– Ну что ты такое говоришь, это же Моцарт!

– Да, – ответит Серёжка. – У нас вот тоже на Зверева иногда ворчат. Обижаются даже. А что-то никто не уходит от него! Почему? А потому что результаты… Даже Мотька свечку за его здравие всегда ставит, я сам видел. А ведь Зверев недавно вон как ударил его только за то, что на Мотьку учитель нажаловался! Даже разбираться не стал, сразу ух – наотмашь по лицу. Матвей плакал. Он и не виноват был, это Николай Сергеевич вспылил: сам факт жалобы на его воспитанника уже вина! Потом разбираться пошёл, всех ребят в классе опросил – и оказалось, что Мотька вовсе не учителя передразнивал, а девчонку одну, которая ему рожи корчила. Ох, зато и влетело этому учителю! Отчитал его Зверев так, что тот в следующий раз не будет жаловаться, не проверив. И перед Мотькой извинялся уж, извинялся, такой ласковый тон нашёл – тот сразу и забыл свою обиду… Зато все в классе теперь знают, что он не поощряет в нас дурных привычек. Хотя я, конечно, сначала тоже возмущался.

– Ну а всё-таки, как ты сочиняешь?

– Я и не сочинял ещё толком. Это пока ерунда.

– А как собираешься?

– Как, как… Вот как снег у нас в Новгородской губернии… Знаешь, откуда он идёт?

– С неба.

– С неба! Ты не поэт, раз у тебя просто с неба! Не просто! Снег – это ведь звёзды. Огромные молотки метеоритов бьют по ним, как по струнам, и когда ударяет самый большой – звезда разбивается, как лопнувшая струна. И снегом вниз осыпается. Вон их сколько, снежинок. Всё это – звёзды.

– На рояле не может струна лопнуть!

– Ну, вот ты опять. Всё может! На звёздах – всё! Ты вот знал, что есть созвездие Дельфин, а в нём – звезда под названием Музыка? Не знал, а она есть. И светит. Говоришь, хочешь, чтобы похоронили тебя у моря. На скале. А я вот на эту звезду хочу после смерти. Представляешь, каково там… Бродишь – и тропинки, наверное, блестят от снега, как здесь… Там же, наверное, вечная мерзлота, вечный лёд.

– На звёздах огонь, наверное. Как на солнце.

– Это на жёлтых звёздах. Солнце ведь жёлтое. А на белых, думаю, лёд. Сашка Скрябин бы тебе рассказал про белый цвет. И про другие тоже.

– Ты же замёрзнешь, если лёд.

– Не замёрзну!

– Замёрзнешь! Вставай! Просыпайся живо!

Серёжка вздрогнул – то ли от испуга, то ли от неожиданности. Кто-то тряс его за плечо. Он помотал головой: нет никакого морского берега и зелёной гальки. Вместо этого сидит он на качелях среди снега. Колени даже припорошило – надо же, сколько намело… Всего за пять минут. Или не за пять?

– Вставай! – сердитый голос. – Ты чего на морозе спать вздумал! Идём! Быстро!

Серёжка поднял голову. Кто тут раскомандовался? Рядом не было морского южного поэта-мальчишки. Вместо него, сдвинув брови, стоял взволнованный Сашка Скрябин. А за ним блестели снежными звёздами следы. Одинокие, первые следы. Следы первопроходца, отделившегося от втоптанной белой тропинки. Чтобы подойти и разбудить его, Серёжку.