Даже на Рождество Николай Сергеевич был занят. Он, как обычно, ушёл ещё затемно, а последний урок был назначен на семь вечера. Расписание ребят тоже составлялось ему под стать, чтобы привыкали к труду и не расслаблялись: в этот день должна была прийти преподавательница чтения с листа, которую Зверев нанял специально, чтобы она играла с мальчишками в четыре руки. Нужно было знать музыкальную литературу не только на слух, но и более детально – изнутри. Учиться понимать её и помогало чтение с листа: ясное дело, пока сам не вымучишь, не выстрадаешь – не прочувствуешь до конца и не полюбишь.

Кроме того, явился оплачиваемый Зверевым учитель танцев. Танцы Серёжка терпеть не мог. Но образованному и благородному молодому человеку необходимо было уметь танцевать и мазурку, и менуэт – всё, как того требовали традиции интеллигентного общества. К тому же, чтобы дирижировать и сочинять балетные сцены, весьма полезно было уметь танцевать.

Так и вышло, что в сочельник Зверев вернулся домой только к вечеру. Дожидаясь его, Лёлька наматывал круги вокруг стола и томно поглядывал то на гуся в яблоках, то на холодный телячий окорок с черносливом, то на заливное, то на кулебяку. Его сердило, что уже появилась первая звезда, а притрагиваться к угощениям по-прежнему было запрещено. Наконец он выпросил у Анны Сергеевны отнести к столу серебряное блюдо с жареным поросёнком и, не выдержав, соскоблил с его пуза немного мяса. Матвей, заметив, рассмеялся и в шутку перекрестился, с опаской покосившись на пережаренный пятачок, поникшие поросячьи уши и страдальчески приоткрытый рот.

Наконец явился Зверев в компании Танеева – со свёртками засахаренных грушевых долек и орехов в золотистой фольге, с охапкой леденцовых петушков и коробкой пряников в белой глазури.

– Здравствуйте, Сергей Иванович! – встали ребята.

– И я желаю вам здравствовать, мои дорогие. Вообще, странно, что это слово произносят во время приветствия. Гораздо мудрее было бы использовать его при прощании. А мы вместо пожелания здоровья – какое-то «до свидания»… Почему, собственно, «до сви-Дания», а не «до сви-Нью-Фаундленд»? – весело поинтересовался Танеев, выкладывая гостинцы на стол. Лёлька тут же схватил пряник, а Зверев улыбнулся.

– Да вы шутник, Сергей Иванович!

– А что? Пожалуй, я приму решение учредить консерваторскую премию за лучший каламбур! А, Николай Сергеевич, каково?

– Тогда я! Я п-первый! Хоть и рискую! – заявил Лёля.

– Зачем же ковать рис, дорогой мой Леонид? – захихикал Танеев. – Рис лучше сварить и съесть!

– Слушать свой в‐врутренний голос! Намазывать хлеб мазлом! Дети из бедных себей! И… Всемирный потом!

Танеев и Зверев расхохотались.

– Ну, Леонид… Превосходные каламбуры! Вот тебе десять копеек! Премия только объявлена – и уже у нас первый призёр!

Раздался стук в дверь, и вошёл Петр Ильич – с ниткой лощёных, нарядных баранок, комично надетой на шею, как бусы на ёлку. С ним зачем-то притащился Скрябин – как всегда галантный и сдержанный. Чего он пришёл? Уроков у Зверева всё равно уже сегодня не будет! Почему вообще его так часто отпускают из кадетского корпуса? Заняться там, что ли, нечем?

– Вот и Пётр Ильич! Что ж, теперь можно и за стол! – обрадовался Танеев.

– Ну уж нет! – замахал руками Зверев. – Для начала покажу вам, Сергей Иванович, рождественский подарок, который я заранее припас. Вот и Пётр Ильич подошёл с Сашей, их-то я как раз и ждал.

– Ну что вы, разве стоило…

– Нет-нет, идёмте!

– Неужели и вы решили податься в композиторы и посвятить мне балет? – расхохотался Танеев, когда они вошли в просторный кабинет, котором стояли два первоклассных немецких рояля.

– Нет уж, я такой ерундой не занимаюсь. Да и разве могу я конкурировать с Петром Ильичом? Он – последний композитор, который ещё может написать что-то путное. А молодёжь – сплошь либералы, новаторы. Делают из музыки хаотичный шум! Нет, моё дело – воспитание музыкантов. В этом я чувствую себя как рыба в воде – настолько, что даже готов вынести результаты на ваш суд.

– А ну-ка, – лукаво прищурился Сергей Иванович.

– Вы присаживайтесь, присаживайтесь. Кресло вам необходимо, поскольку разнервничаетесь ещё, того и гляди. Анну Сергеевну, может, попросить нашатырь подготовить заранее или нюхательную соль?

– Господь с вами, Николай Сергеевич! – Чайковский расхохотался и ткнул локтем в бок смутившегося Танеева.

– Саша, позови Серёжу и Матвея. Итак, Сергей Иванович, для вас и Петра Ильича сегодня будут играть воспитанники моего пансиона: Сергей Рахманинов, Леонид Максимов, Матвей Пресман и Александр Скрябин. В четыре руки!

– Честно признаться, вы положительно заморочили мне голову своими Максимовым и Рахманиновым, дорогой Николай Сергеевич! – Танеев добродушно усмехнулся и, откинув полы сюртука, уселся в кресло. – Я только и слышу от всех: стоит тому или иному преподавателю войти в ваш класс, как вы тут же заставляете Рахманинова им играть. А профессорá, дескать, выделяют его из всех и даже чуть ли не немеют от изумления. Хвастаетесь, стало быть, дражайший Николай Сергеевич? Заметьте, это не мои слова! Я говорю лишь то, что слышу. И поверьте, на каждом шагу! Надеюсь, это не бессовестное враньё. – Он лукаво подмигнул.

Зверев довольно сложил руки на груди и отвернулся, но Танеев в отражении зеркала заметил, что тот улыбается.

– Смейтесь, смейтесь, Николай Сергеевич! – сыронизировал ректор. – Хорошо смеётся тот… Ну, впрочем, вы знаете, – ухмыльнулся он. – Я вас не просил, вы сами захотели. Значит, сдаётесь добровольно? Итак, что там они исполнят? Бирюльку очередную?

– Пятую симфонию Бетховена. В восемь рук.

– Ах, стало быть, и два рояля нужны. В то время как стынет угощение!

– А как же! Уж будьте любезны повременить с ужином.

– Пожалуйста-пожалуйста, милейший Николай Сергеевич! Мой голодный желудок в вашем распоряжении! Если они сыграют хоть более или менее сносно, я прощу вам это. И даже, возможно, освобожу ваших зверят от технического зачёта. Да-да! Но-о-о, – он погрозил пальцем, – как вы понимаете, надежд не много!

– Да, утешайте себя, утешайте, Сергей Иванович! Матвей! Заходите!

В комнату вошли трое «зверят», а с ними и Саша, который тоже учился в классе Зверева, но не жил у него. Встав у роялей, они поклонились кивком головы, как на зачёте.

Скрябин стоял у первого рояля, за Серёжей – как всегда с безупречной военной выправкой, с идеальной осанкой, с блестящими прядями чёлки, романтично падающими на скулы, в мундире с иголочки… «Принцеватое лицо! – насмешливо подумал Серёжка, как будто мог видеть Сашку затылком. – Вылитый Зигфрид из „Лебединого“. Пётр Ильич оценит!» Он играл вторую партию. Серёжка – первую. Лёня и Матвей устроились за вторым роялем. Сергей посмотрел на Зверева – тот внушительно моргнул глазами, это означало: «Давайте! Сыграйте так, чтобы…»

– А ноты?! – в ужасе вскочил с кресла Сергей Иванович.

Зверев выпрямил спину и торжественно объявил:

– Они играют наизусть!

Танеев запаниковал.

– Как же? Без нот? Совсем?! Вот же два клавира… Пусть они поставят, жалко, что ли… Меньше ковырять будут…

– Наизусть! – подтвердил Зверев и беспощадно улыбнулся.

Танеев продолжал чуть слышно бормотать что-то вроде: «Да как же это… Наизусть… Мыслимо ли… Пятую симфонию? Целиком?!» – а Серёжка, присаживаясь, попытался успеть занять бóльшую часть сиденья, чтобы Скрябину досталось как можно меньше места. Пусть мучается, играет на краешке, всё равно он второй, Зверев даже и не увидит. А ябедничать Сашка не будет. Он же прынц.

«Та-та-та-там… Та-та-та-там!» Они вступили.

«Так сама судьба стучится в дверь» – это сказал Бетховен. Уж он знал, что такое судьба. Эта симфония – борьба человека в его ничтожности перед роком. Вот он, кажется, достиг счастья – вот и мажор – после стремительных восходящих пассажей. Кратковременный мажор. Отдых. Перед новой атакой. Перед новым боем. Но разве человек может… Разве он властен? До минор. Тональность бури. Тональность страстей и героизма. Тональность патетики и драмы. Вот, вот уже, вот… Почти счастье. Снова вопрос задан судьбе – так наивно, так беспомощно, в высоком регистре… Ну, может быть? Ну, пожалуйста! Нет. Снова нет. Снова рушатся ступени… Снова рок, который забавляется человеческими мечтами и стремлениями к какому-то выдуманному самим человеком счастью. Да в мечтательно-задумчивой, такой пасторальной второй части, где балетные аккорды переходят в торжественный финал. Подтверждающие доминантовые каденции. Повтор, повтор, подтверждение, что всё будет хорошо. Но даже там есть вопросы: вот они, восходящие реплики. Вот они, восходящие интервалы-вопросы. А ответ? В третьей части – вот он, военный марш. Почти траурный. Нет, не траурный. Сметающий высохшие, сожжённые в кострах дворника листья человеческих жизней. Кажется, Державин сравнивал листья с человеческой жизнью. Или Ломоносов?.. И вот уже огонь выходит из-под контроля дворника, как выходят из-под контроля человеческие войны, и перекидывается на деревья и на дома, и охватывает города, как может охватить их революция. А ведь Бетховен застал Великую французскую революцию. И хотел бороться за неё. Верил в свободу, в равенство, в братство – им он посвятил последнюю свою симфонию. Он дирижировал – и не слышал. И боялся обернуться, опустив дирижёрскую палочку: как там зал? Ликует или все сидят с кислыми лицами? А может быть, ещё после первой части все встали и вышли? Так он стоял и стоял, пока другой дирижёр, который тихонечко – тайно, представьте себе только, тайно – стоял за его спиной и дирижировал оркестром, корректируя то, что не мог контролировать совсем уже переставший слышать композитор. На английском дирижёр будет «кондáктор». Почти кондуктор. Контролёр… Говорят, и у нас будет революция. Говорят, что она рано или поздно начнётся, что её уже готовят… Заняться людям нечем, вот и готовят. Вставали бы к шести, занимались, как Лёлька. Ездили с утра до ночи с урока на урок, как Зверев. А раз в неделю из театра шли бы в кабак и возвращались в половине третьего ночи… Нет, наши революции другие – мы боремся в музыке, музыкой. И защищаем царя музыкой. И защищаем нашу Родину – как Бетховен, – продлевая её род, её накопленное наследие, – в музыке.

Сашка Скрябин толкнул его под локоть. Это он специально или случайно? Конечно, да, случайно, прям! И повод есть – пассаж!

Остановились. Помолчали. Четвёртая часть. Да! Торжественная! Человек властен над судьбой! Властен! Повторяющиеся аккорды. Тутти. Восклицательные знаки! Утверждающие точки. Человек волен быть сам творцом своей судьбы.

Отзвучала фермата. Сняли руки, положили на колени. Выдохнули.

Зверев повернулся к Танееву: тот сидел немой, как пень. Застывший, как… А совсем рядом капал с канделябра воск – прямо на паркет: топ, топ… Почти как удары судьбы, только тихие, почти неслышные – ещё далёкие, ещё незаметные…

– Ну-с?.. Что скажете, Сергей Иванович? – Зверев повернулся к нему, нахально сложив руки на груди и посмотрев прямо в глаза.

– А?.. Да, это… э-э… м-м… – мямлил растерявшийся Танеев.

Чтобы совсем уж его доконать, Зверев, приняв огорчённый вид, произнёс:

– Эх, как досадно, однако, что вам не понравилось. Ну что ж. Ситуацию надо исправлять. Голубчики, сыграйте, будьте добры, Сергею Ивановичу ещё скерцо из Шестой симфонии.

– Святый Боже, святый крепкий… – Танеев умоляюще взглянул на Зверева. – Неужто тоже без нот?..

– Наизусть! – Зверев посмаковал это слово. – Начинаем! Что сидим-то! Сидеть в парилке, в бане будете!

И зазвучало скерцо.