Этот вечер был свободен от концертов и игры в винт. Серёжка жмурился и громко отхлюпывал чай, Анна Сергеевна разбавляла заварку остывшей водой с накипью, а в самоваре потрескивали шишки. Мотька, уставившись на вазочку со сливовым вареньем, выглаживал его горбиком ложки.

– Моть, ну ладно тебе, не погибай. Накопим вместе, а? – не выдержал Лёлька и, покосившись на отвернувшуюся Анну Сергеевну, живо распихал по карманам несколько пряников. Серёжка знал: это для одного приятеля, который попрошайничает на углу Моховой. Лёлька же Дон Кихот. Вечно помогает всем несчастненьким.

Матвей помолчал и исподлобья взглянул на Серёжу.

– В четверг ещё экзамен по к-катехизису сдавать. И для этого желательно не умереть! – с умным видом заявил Лёлька. – Рано, – пояснил он и аккуратно подцепил два бублика.

Но тут Анна Сергеевна обернулась, и бублики упали на стол. В столовую вошёл Николай Сергеевич.

– Ты даже не представляешь, Аня, как мы сегодня были сердиты с Сергеем Ивановичем! А всё из-за этих. – Он рассмеялся. – Ученички! Это же надо! Поставили меня в такую ситуацию! А если бы этот ученик Танеева, как его там… Ну, который Горыныч.

– В-вильбушевич, – процедил Лёлька.

– Вот, если этот Вильбушевич сыграл бы блестяще то, что мои ученики – все трое – не смогли элементарно просчитать вслух? А, каково? – Зверев добродушно рассмеялся, глядя на сестру.

– Да будет тебе над детьми потешаться, Коля, – улыбнулась Анна Сергеевна.

– А я теперь всё думаю, как бы сыграл это место Саша Скрябин? Неплохо парень играет, неплохо, хоть и не консерваторский. Кадет, всего-навсего частные уроки берёт, а вон какой молодец! Нет, уж я постараюсь, костьми лягу, чтобы он после этого своего кадетского корпуса к нам поступил. Выйдет из него толк. Не то что из вас! – Зверев дружелюбно потрепал по голове Серёжку. – Вот хоть бы ты! Ну можешь же, когда хочешь! Не-ет, увидишь, я из тебя сделаю настоящего пианиста!

– Не хочу я быть пианистом, – буркнул Серёжа.

– Да какой из Серёжки пианист, – невольно улыбнулся Лёлька. – Это ж нервы нужно иметь не просто стальные, а ч-чугунные! Два часа сидят в зале сотни людей – и каждый только и ждёт, чтобы ты ошибся. «Ну давай же, давай, сбейся, напутай ноты, переживай, мучайся – не зря же мы тут сидим»!

– Эко как ты о слушателях! – расхохотался Зверев, усаживаясь за стол. – Анюта, налей и мне чайку, что ли!

– Ну а что? – Лёлька уже вошёл в раж.

– А ведь и правда, – сочувственно вздохнула Анна Сергеевна, ставя перед Зверевым чашку с блюдцем и серебряной ложечкой. – Серёжа уже с вечера нервничать начинает. И к роялю выходит с носовым платком – руки дрожат, бледный, ладони влажные от пота… Волнуется ребёнок!

– Не для этого платок, – иронично заметил Сергей.

– А для чего же?

– Ну как. – Он лукаво посмотрел на Зверева. – Было однажды… Мы так играли Бетховена в четыре руки, что я палец сбил до крови. Ну что смеётесь! Факт! Скажете, не бывает такого? Вон Николай Сергеевич подтвердит. Было?

– Было, Се, – улыбнулся Зверев. – Ногтем зацепил пластинку на клавише.

– П-подумаешь, – протянул Лёлька.

– Нет, ты дальше послушай. Играю, значит, а Николай Сергеевич… Николай Сергеевич, извините! Так вот, Николай Сергеевич как заорёт: «Ты что мне тут клавиатуру всю кровью измазал?! Платок носить надо!» – и выгнал за дверь. Так я с тех пор платок и ношу. Мало ли.

Все, вместе со Зверевым, засмеялись. Молчал только Мотька.

– И вообще, я не собираюсь быть пианистом, – заявил Серёжка.

– Интересные дела! – поднял брови Зверев. – Кем же ты тогда стать собираешься? Дирижёром? Теоретиком? В певчие, может, решил податься?

– Я сочинять буду, – твёрдо сказал Серёжа.

– Ой, ну сочинять – это дело такое, Сергей. Сочиняй, кто тебе не даёт. Класс свободен! Только вот прокормить себя ты этим не сможешь. Не дело это – сочинять. Посмотри вокруг: все сочиняют, а толку… Где они все… Таких, как Пётр Ильич или вон наш любимый Людвиг Ван, – сам понимаешь.

– Я не думаю, что я хуже, – заявил Серёжка.

– Однако, прямо скажем, бессовестное заявление, – опять рассмеялся Николай Сергеевич и подковырнул ложечкой печёное яблоко. – Ну что ж, сочиняй. Посмотрим. Напиши для начала хотя бы пьесу. А потом, со временем, концерт или симфонию. А я договорюсь, чтобы кто-нибудь известный продирижировал. Только уговор: без ущерба игре! Будешь лениться – выгоню вон. Как считаешь, Мо? Мо! Что молчишь-то весь вечер? Угрюмый такой. Дуешься на меня до сих пор? Мо, Мо, ну будет! Ну, мир?

– Да он не из-за вас, Николай Сергеевич, – встряла Анна Сергеевна. – Девочку он хотел проводить до дома, но не вышло.

– Вот как! – поднял брови Зверев. – Это ещё что такое?! Как такое может быть, что какие-то девочки отказываются от нашего дорогого Мо! Что за девочка там такая? Имя? Скажите ещё, что она каких-нибудь танеевских учеников моим предпочла! Вильбушевичей всяких! Ну, чего молчите? Как зовут её?

– Да нет, Николай Сергеевич, тут уж можете быть спокойны: это из вашего класса ученица. Аня Пономарёва.

– Аня?! – Николай Сергеевич опешил. – Да ну! Быть такого не может!

– Ну, уж поверьте.

– Да нет! Я к тому, что быть такого не может, чтобы такая хорошая ученица – и отказалась от Матвея! Мо! Давай-ка с самого начала!

– Да он прокатить её хотел на лихаче. Лихач прямо у подъезда стоял. А денег-то у него было всего два рубля.

– И мороз же ещё. По морозу не особо п-погуляешь-то со своей симпатией, – вставил Лёлька.

– Н-да… Ситуация, – протянул Николай Сергеевич. Он встал и прошёлся по комнате. – Да… Не дело это! Не дело! А главное, Аня Пономарёва! Не хватало ещё, чтобы её отбил какой-нибудь… кадет нарядный! Саша Скрябин, например. Он вон какой, между прочим! Видный кавалер!

Лёлька и Серёжа злобно переглянулись.

– Анна Сергеевна, подай-ка мне мой… Да-да. Вот, Мо! Вот тебе пять рублей! Когда в следующий раз встретишься с Аней Пономарёвой – прокати её на лихаче. Это можно. Она хорошая ученица.