С обеда снег валил и валил. К вечеру его нападало столько, что плечи скамеек в отсветах окон сгорбились под его тяжестью. Каждая снежинка была крохотным кирпичиком, и из этих кирпичиков – постепенно, час за часом – складывались белые стены сугробов. Вместо цемента снежинки скреплялись светом фонарей – зимой темнело совсем рано.

«А может, воздухом, – подумал Серёжа. – Уж точно не водой. Слишком морозно, чтобы им подтаивать».

Выходя из консерватории, он заметил у ворот белую шубку Анечки. Анечка переминалась с ноги на ногу, наступая на уже втоптанные в снег следы.

– Чего не уходишь? – спросил он её почти с издёвкой. – Холодновато для прогулок.

Та уставилась под ноги и, наклонившись, принялась старательно скрести ногтем какое-то пятно на валенке.

– Матвея ждёшь?

– Нет! – вдруг рассердилась Анечка и ни с того ни с сего покраснела.

– Нашатырём попробуй, – посоветовал Сергей, с улыбкой покосившись на её валенок. – Кстати, а ты знала, что, наступая на чужие следы, ты отбираешь у человека силу?

– Чего?.. – не поняла Анечка.

– Следы, – пояснил он. – А ты переминаешься с ноги на ногу и наступаешь не на чужие, а на свои же собственные следы. Отбираешь сама у себя силу, поняла?

– Слушай, отстань, а, белобрысый! Тебе-то что?

– Ну как это что! – Сергей принял серьёзный вид. – Скоро зачёт по катехизису. Вот ходила бы ты по следам Мотьки – забрала бы его силу и сдала на пятёрку. Все ж знают, какой он правильный, старательный… А насчёт тебя не уверен: топчешься тут на одном месте – наверное, никаких сил к завтрему не останется. Другое дело Матвей! Так ты, наверное, затем его и ждёшь: пойдёшь за ним тихонечко, как бы случайно, просто так, а сама по следам, по следам… Ага? Я-то уж понял, видел вас!

– Слушай, иди уже, а? – Анечка прищурилась. – Ну и что с того. Лучше к Кирен Климовой приставай, Кирен давно на тебя глаз положила.

– Кире-ен? – рассмеялся Сергей. – Я бы с радостью, дорогая душенька Анюта Яковлевна, но мне, в отличие от некоторых, ещё Закон Божий учить. Я человек совестливый, силу ни у кого не отбираю. Придётся с честью погибать. А, вон и Матвей идёт. Ладно, не буду далее задерживать, моя госпожа. Желаю приятной прогулки! – И Серёжка отвесил Анечке земной поклон.

Анечка будто ещё хотела что-то сказать, но Серёжка уже отвернулся. И что она нашла в Мотьке? Нет, Мотька, конечно, хороший. И, ясное дело, нравится всем девчонкам: такой весь из себя остроумный, харизматичный, обаятельный… Вечно чем-то занят, вечно куда-то спешит… Даже преподаватели поддавались его обаянию: в отличие от Серёжки, у Матвея никогда не было хвостов на экзаменах. Обаянию и харизме не научишься. Не научишься нравиться окружающим. Это либо есть, либо нет. Серёжке, пожалуй, хотелось бы стать таким же, как Мотька. При этом он сторонился людей, и те как будто чувствовали: «Человек нас сторонится! Нужно оставить его в покое!» – и они оставляли. Было скучно выслушивать часами, как кто-то говорит исключительно о себе или ноет о жизни. Интересные же диалоги, в которых собеседники были на равных, он редко встречал.

– Смотреть надо, куда идёшь!

Кажется, задел чьё-то плечо. Точно: Сашка Скрябин, заносчиво глядящий на него из-под сдвинутых бровей и педантично выстриженной чёлки.

«С цирюльником Зверева будешь так разговаривать!» – подумал Серёжка, но вслух не сказал. Скрябина он терпеть не мог: Сашка учился в кадетском корпусе и брал частные уроки у Зверева, к которому приходил заниматься в консерваторию. Серёжке он казался сумасбродным щёголем и занудой, любившим поумничать. И одновременно каким-то отрешённым: Зверев задавал одно – он приносил другое и всегда начинал «гениальничать», оправдывая это то философскими, то даже мистическими законами. Зверев выходил из себя, но почему-то уважал его, хотя все остальные недолюбливали Скрябина за высокомерие. Один только Вильбушевич им восхищался, что выводило Серёжу ещё больше.

– Спит на ходу!

– Да, сплю, – мгновенно отреагировал Серёжка. – Ты мне снишься. Тебя нет. Стало быть, и внимания на тебя обращать не следует.

– А смотреть, куда идёшь, следует? – хохотнул Скрябин.

– Во сне не обязательно.

– Ах, не обязательно? Ну, так я тебя разбужу! А то ещё под лошадь попадёшь! – Сашка кивнул на подъехавшего к воротам лихача. – Сейчас тебе, милок, лекарство… – Он сгрёб снег со спинки ближайшей скамьи и быстрым движением затолкал жмень Рахманинову за шиворот.

Серёжка нагнулся, чтобы наспех скатать снежок для расправы над Скрябиным, но снег был слишком рассыпчатым и не хотел склеиваться.

Вдруг Скрябин заорал. Серёжка обернулся и расхохотался – стоило только посмотреть на скрябинское лицо: он прямо-таки побелел, интеллигент несчастный! Конечно, без Лёльки не обошлось: это он, Дон Кихот консерваторский, явился на помощь и сунул Скрябину за шиворот внушительную пригоршню снега. Сашка чертыхался, а вдалеке, у ворот, застенчиво смеялась Анечка, а с нею и Матвей. Уязвлённый Сашка Скрябин дёргал плечами, пытаясь вытряхнуть снег, скользивший по спине под рубашкой, и при этом не потерять вида.

– Дурачьё! – сделал вывод Скрябин. – А тебе, Рахманинов, манерам бы поучиться. Москва – это тебе не село, и рояль – не вилы с сеном.

Серёжка вспыхнул, а Лёлька тут же двинулся на Сашку и сильно толкнул его в плечо.

– Ты! Москвич!

– Да ладно, не надо, Лёль, ну этого пижона… – удержал его за локоть Серёжка. – В кадетских корпусах умом особо не отличаются. Уж я знаю. Не зря я туда не пошёл.

– Нет, т-ты ответь за свои слова, раз сказал! – не успокаивался Лёлька. – К-кичишься тем, что москвич? Чего ж тогда играешь хуже Серёжки?

– Это он-то играет? Инструменты только портит. Я-то думаю, чего клавиша «ля» в тридцать втором классе западает – ну конечно, там же Рахманинов занимался! Ещё бы! Перепутал струны с сеном, а молоточки с вилами!

Лёлька вырвал руку и кинулся на Сашку, повалив его в сугроб. Тут уже бежал и Мотька. Непривычно было видеть его таким: раскрасневшимся, разгорячённым, с лихо съехавшей набекрень шапкой. Он судорожно выдыхал на бегу: изо рта вырывались клубы – как в бане, когда раскалённые камни обдают водой, черпая её ковшом из берёзовой кадки.

– Стойте, ребят! – тихо сказал Серёжа. – Не трогайте его. Пусть идёт. Он не наш. Не консерваторский. Свои манеры пусть в кадетском корпусе показывает.

– Твоё счастье, что мы в‐воспитаннее. – Лёлька, уже стоявший на коленях в снегу, нехотя отпустил его. – Трое на одного не б-бросаемся.

– Вижу, – встал, отряхивая снег с модного пальто, Скрябин. – От тебя, Рахманинов, только и ожидалось (даже не требовалось!), что ты извинишься! Задел прохожего… Заметь, знакомого прохожего! Извинись – и иди дальше. А ты устроил тут. Абсурд какой-то! Эти, – он высокомерно кивнул на Лёльку с Мотькой, – вообще не понятно, зачем прибежали. Я бы не стал так унижаться перед тобой, как вы сейчас передо мной унизили своё достоинство. А в консерваторию я тоже поступлю, вот увидите. Окончу кадетский корпус – и поступлю.

Он поднял шапку, потряс её, чтобы вытрусить снег, и одиноко побрёл по Большой Никитской.

– Может, не надо было, а, Лёль? Как считаешь? – грустно спросил Серёжка.

– Надо, – сжал губы Лёлька. – Чего он…

– Ладно, ладно…

– А ты зачем п-примчался? – накинулся Лёлька на молчавшего в стороне Мотьку. – Стоял бы со своей «А».

– Ну я смотрю, вы тут… возитесь… Ну и…

– Лоэнгрин, тоже мне! Т-тристан! Иди к своей Изольде!

– Ребят, а у вас не будет рубля? Вы давеча за концерт получили…

– Что-о-о? – вскипел Лёлька. – Глянь-ка, ему ещё и монетку в шляпу брось! И не монетку, а р-рубль! Не дрался, а клянчит. На что тебе?

– Лёль, ты что-то, по-моему, зря из себя выходишь. Я плохого тебе ничего не делал. К чему эта ирония? – обиделся Мотька. – Я по-дружески, а ты… Я тебе что, Скрябин?

– Ладно, извини. Я что-то… Ну… Ты понял. А зачем тебе рубль-то?

– Да понимаешь… Повезло сегодня Анюту встретить. И лихачи у подъезда стоят… Её бы прокатить до дома… Проводить… Пешком далеко… Мороз вон какой. – Он виновато опустил глаза.

Мотька пошарил в карманах.

– У меня только полтинник.

– И у меня два рубля… – упавшим голосом ответил Матвей. – Как назло.

– Серёж, а у тебя? – пытливо взглянул на него Лёлька.

Серёжка прямо посмотрел ему в глаза.

– У меня нет.

– Врёшь! – вскипел Лёлька. – У тебя же б-были! Я видел!

Серёжка пожал плечами.

– Они мне нужны. Для дела.