Холдена разбудил пролившийся в высокое окно рассвет и скользящие по потолку тени. Остатки сна – что-то про забравшегося в водоочиститель крокодила, которого они с Наоми пытались выманить солонкой, – уже ускользали из памяти. Холден потянулся, зевнул и выволок себя из широкой постели с мягкими подушками и пушистым одеялом. Постоял немного в ногах кровати, вбирая в себя все. Цветы в вазе у окна. Тонкий узор тканых простыней. Пошевелил пальцами ног, ощутив теплый мягкий коврик. Повторил про себя ежеутреннюю мантру, которую твердил с самого начала:

Это – твоя камера. Ты в тюрьме. Не забывай.

И умиротворенно улыбнулся, потому что за ним наблюдали.

Душевая была облицована гладкими и красивыми речными камушками. Вода всегда оставалась теплой. Мыло пахло сандалом и сиренью. Полотенца – мягкие, толстые, белые, как свежий снег. Холден побрился перед зеркальцем – подогретым, чтобы не запотевало. Лаконская одежда – настоящая ткань, а не переработанная бумага, – выглаженная и чистая, ждала в шкафу. Он оделся, напевая памятный с детства легкий мотивчик, потому что его слушали.

На Лаконию он попал в куда менее удобной клетке. Его допрашивали в боксе. Его били. И в первые дни обрабатывали и приемами посерьезнее. А потом стали искушать свободой. И даже властью. Но дело могло обернуться гораздо хуже. Что ни говори, он участвовал в атаке, искалечившей станцию Медина и закончившейся рассеянием агентов подполья по всем системам империи. Кое-кто умудрился даже увести из-под носа у лаконцев один из первых истребителей. Холдену многое было известно о работе мединского подполья, о его участниках и о том, где их искать. А он остался жив, и ногти на пальцах уцелели, потому что он знал еще и кое-что о мертвом пространстве, объявившемся на «Буре» после применения магнитогенератора. И о таких же мертвых местах во всех системах помимо Сол. Он единственный среди людей – в сопровождении порабощенных останков детектива Миллера – побывал внутри станции чужаков и видел своими глазами судьбу создателей протомолекулы. И, едва ему это позволили, принялся лопатами скармливать лаконцам все, что знал. Призывал к сотрудничеству в деле, которое страшно недооценили, а между тем его знания о подполье устаревали с каждой неделей. Становились бесполезными. Его уже и не расспрашивали на эту тему.

Дуарте – мыслящий, образованный, культурный человек и убийца. Он очарователен и забавен, немного меланхоличен и, насколько мог судить Холден, совершено не сознает своего чудовищного честолюбия. Он, как религиозный фанатик, искренне верит, что любые его поступки оправдываются целью, ради которой совершены. Даже рванув к бессмертию – и прихватив дочь, чтобы тут же захлопнуть за собой двери, – Дуарте умудрился объяснить это суровой необходимостью во благо человечества. Он, прежде всего, был очаровательный маленький крысюк. Чем больше Холден начинал уважать и даже любить этого человека, тем старательнее напоминал себе, что имеет дело с чудовищем.

На двери был замок, но Холден им не управлял. Сунув в карман подаренный наладонник, он вышел во двор и закрыл за собой дверь. Кто захочет, сможет войти. И если им вздумается запереть его в комнате – или комнату от него, – тоже сумеют. Он сунул руки в карманы и гуляючи двинулся по окаймленной колоннадой дорожке. Дерн привезли на планету с Земли. Возможно, и почву тоже. Какой-то мелкий чиновник, вышедший во двор перед Холденом, развернулся и, не замечая, пролетел мимо. В этом смысле Холден был вроде газона. Декоративным.

Столовую они здесь отгрохали больше целой палубы «Росинанта». Светлые сводчатые потолки, открытая кухня, три дежурных повара в любое время дня и ночи. Несколько столиков у окна, дюжина разбросана по дворику с другой стороны. Свежие фрукты. Свежие яйца. Свежее мясо, сыр, рис. Всего понемножку. Изящество достигалось трудом и предусмотрительностью, а не бездумным мотовством. Преданность здесь ценилась выше богатства. Поразительно, как много узнаёшь о людях, просто несколько месяцев рассматривая со стороны то, что они построили.

Холден поставил на резной деревянный поднос тарелку риса с рыбой – как обычно. И блюдце с дыней и клубникой. И кофе слабой обжарки в белой керамической чашке величиной с бульонную миску. Кортасар, в одиночестве устроившись в дальней нише, просматривал что-то на своем терминале. Холден в порядке самодисциплины улыбнулся ему и уселся напротив ученого социопата-вивисектора.

– Доброе утро, док, – начал он. – Давно вас не видел. Вселенная вас не обижает?

Кортасар закрыл файл, который читал, однако Холден успел разобрать слова «неограниченный гомеостаз». Он не совсем понимал их значение и посмотреть не мог без того, чтобы кто-то об этом не узнал.

– Жизнь прекрасна, – ответил Кортасар и, судя по блеску глаз, сказал правду. Что, вероятно, означало, что жизнь ужасна для кого-то, кого зовут не Паоло Кортасар. – Все отлично.

– Да? – произнес Холден. – Поделитесь хорошими новостями?

Кортасар явно хотел что-то сказать, но сдержался. Еще одно доказательство его хорошего настроения. Доктору нравилось знать больше других. Это давало ему чувство власти. Проговаривался он чаще тогда, когда бывал сердит или расстроен. Или пьян. Пьяным и ноющим Кортасар больше всего нравился Холдену.

– Ничего такого, чем мог бы поделиться, – сказал тот, вставая с места, несмотря на недоеденный завтрак. – Извините, не могу составить компанию. График.

– Если позже выпадет время, найдите меня, можно будет сыграть в шашки, – предложил Холден. Он постоянно проигрывал Кортасару в шашки. Ему даже не приходилось поддаваться – играл тот хорошо. – Меня всегда можно застать дома.

Оставшись один, Холден молча ел завтрак и проникался атмосферой. За время службы танцующим медведем он научился одному: не искать подсказок. Стоило начать поиск, он неизменно что-нибудь упускал из виду. Лучше оставаться пассивным наблюдателем. Замечать, как хмуро переговариваются между собой повара. Как поспешно входят и выходят чиновные особы, как напряжены их плечи.

После недавнего события – странного сдвига восприятия, выпадения времени и сознания – здесь постоянно была такая атмосфера. Что-то происходило, но что – Холден не знал. При нем об этом даже не упоминали. А он не спрашивал. Потому что его постоянно слушали.

Доев, он оставил тарелку на столе, взял, как обычно, навынос две чашки кофе и сунул в карман половинку колбасного кольца. И вышел в сад. Было прохладно. Времена года на Лаконии задерживались надолго, но и здесь осень уже определенно пускала корни. Высоко в небе проплывала здешняя облачная медуза, сквозь нее светилась синева неба. Пропускной пункт с виду представлял собой просто лавочку, на которой сидел молодой человек с квадратным подбородком – похожий на Алекса, как двоюродный братец.

– Доброе утро, Фернан, – поздоровался Холден. – Я вам кое-что принес.

Охранник с улыбкой покачал головой.

– От вас я не могу этого взять, сэр.

– Понимаю, – кивнул Холден. – А жаль, знаете ли, потому что кофе в столовой для випов варить умеют. Не жгут свежие зерна, как секретные бумаги при обыске. И вода чуточку минерализована, но не настолько, чтобы казалось, будто пьешь из старой шахты. Отличный кофе, но…

– Как вы вкусно описываете, сэр.

Холден поставил одну чашку на лавку.

– Я ее оставлю здесь, чтобы вы потом безопасно утилизировали содержимое. А эту может утилизировать лейтенант Яо. В кофе немножко сахара.

– Я ей скажу, чтобы она от него избавилась, – улыбнулся охранник.

На то, чтобы хоть настолько наладить отношения с парнишкой, ушла не одна неделя. Добился Холден не многого, но и это уже кое-что. Каждый обитатель этого здания, кто видит в Холдене человека, кто привык к ритуалам с его участием, самую малость затрудняет его убийство. Порознь все это мелочи. А в совокупности могут немножко сдвинуть черту между милосердием и пулей в затылок. Поэтому Холден дружески рассмеялся и отошел в сад.

Жизнь в здании государственного совета шла по своему распорядку. Все, сознавали они то или нет, двигались по накатанной. Здесь, в сердце империи, где тысячи человек входили, выходили, перемещались по зданию вблизи источника власти и силы, не хватило бы целой жизни, чтобы отследить каждого. Тут как с термитником: надо сидеть и наблюдать, пока каждый термит не перестанет быть отдельным насекомым и не превратится в орган большого и старого мыслящего организма. Проживи Холден даже столько, на сколько рассчитывал Дуарте, все равно не постиг бы всех тонкостей. Но для его нынешних целей хватало и мелких закономерностей. Например, знания, что Кортасар любит выигрывать в шашки, лейтенант охраны – кофе с сахаром, а дочь Дуарте утром выходит в сад, особенно когда чем-то взволнована.

Конечно, выходила она не всегда. Иной раз Холден, расположившись так, чтобы она могла на него наткнуться, часами читал старые авантюрные романы или смотрел дозволенные цензурой развлекательные программы. Но не новостные. К каналам государственной пропаганды ему дали доступ, но их он не мог смотреть. Либо злился, а он не мог себе позволить злости, либо от простого повторения начинал им верить. И этого он тоже не мог себе позволить.

Сегодня он уселся возле маленькой пагоды у искусственного ручья. Здесь посадили растения местных разновидностей. Структуры, соответствующие листьям, были темнее, чем Холден привык видеть у растений. Созданный здешней эволюцией аналог хлорофилла делал их иссиня-черными. Но пластинки были достаточно широкими, чтобы улавливать энергию солнца. И высота позволяла затмить соседей в конкуренции за солнечный свет. Сходные потребности диктовали сходные решения. Так же, как на Земле пять раз решена была задача полета. «Хороший дизайнерский ход». Так говорила Элви Окойе.

Достав наладонник, Холден позволил себе почти на два часа погрузиться в старый детектив с убийством в декорациях ледовозной баржи, таскавшей воду в Поясе до открытия врат. Автор явно никогда в жизни не бывал на ледовозах.

О том, что он уже не один, предупредил лай. Холден как раз успел отложить читалку, когда из-за изгороди выскочила старая лабрадориха, улыбавшаяся, как умеют только собаки. Холден с ладони скормил старушке колбаску и принялся почесывать ее за ухом. Нет лучшего способа заслужить доверие хозяйки, как понравиться собаке, а чтобы понравиться собаке, нет способа лучше взятки.

– Кто тут хорошая собака? – спросил он.

Псина только успела фыркнуть, как появилась девочка. Тереза, наследница. Принцесса империи. Ей было четырнадцать – в этом возрасте у подростков все эмоции на лице. Холден с первого взгляда понял, что она совершенно несчастна.

– Привет, – как обычно, поздоровался он. Всегда одинаково, чтобы обычай стал привычкой. Чтобы он стал привычным. Потому что в привычном не видят угрозы.

Обычно она отвечала: «Здравствуйте», – но сегодня порядок оказался нарушен. Тереза смотрела только на собаку, избегая взгляда Холдена. Глаза у нее покраснели, под ними пролегли темные пятна. И кожа была бледнее, чем всегда. Что бы ни случилось, это задело ее лично. Значит, выбор вариантов сужается.

– Странное дело, знаешь ли, – заговорил Холден. – Я утром видел доктора Кортасара – в большой спешке. Обычно он задерживается поболтать ни о чем. А сегодня так и рвался вон из кожи. Даже не нашел времени отхлестать меня по заду на шахматной доске.

– Он сейчас очень занят, – отозвалась Тереза. Голос был такой же разбитый, как она сама. – С пациентом. Доктор Окойе – она из научного директората. И еще ее муж. Она пострадала, и ее доставили сюда, чтобы отец мог с ней побеседовать. Ранена она не тяжело, поправится, но доктор Кортасар помогает в лечении.

Под конец своей речи она кивнула, словно переслушала и одобрила сказанное. Чуть заметный жест. Из тех, что, начни она играть в покер, привели бы к большим проигрышам.

– Сожалею, – сказал Холден. – Надеюсь, ей уже лучше.

Он не стал спрашивать, что с ней случилось. Он не будет докапываться. Оставит как есть. С точки зрения тактики было бы ошибкой добиваться большего.

– Эй, – снова заговорил он. – Может, ты бы предпочла это услышать не от меня, но, что бы там ни было… все уладится.

Глаза у нее округлились и тут же стали жесткими. Перемена не заняла и секунды.

– Не понимаю, о чем вы, – сказала она и, отвернувшись, зашагала прочь, шлепнув себя ладонью по бедру, чтобы подозвать собаку. Псина виновато переводила взгляд с нее на Холдена. Надежда на новую порцию колбасы боролась с опасностью огорчить своего человека.

– Иди уж, – сказал Холден, кивнув на удаляющуюся спину Терезы. Собака дружески тявкнула и умчалась.

Холден попробовал вернуться к чтению, но то и дело отвлекался. Он прождал около часа, потом убрал наладонник и отправился гулять. Поднимался прохладный ветерок. Холдену пришло в голову вернуться к себе в камеру за курткой, но он отказался от этой мысли. Сегодня маленькое неудобство представлялось вполне уместным. И он свернул к мавзолею.

Гирлянды цветов еще лежали под стенами. Красные, белые, нежно-пурпурные. Одни местные, лаконские, другие из гидропонных установок. Их будут менять, пока не поступит приказ перестать. А если власть забудет об отмене, на могиле Авасаралы до скончания века будут лежать свежие цветы.

Высеченная в камне женщина смотрела на него. Может быть, ее потаенная улыбка только почудилась Холдену. Как будто теперь, когда смерть избавила ее от ответственности за это масштабное, мерзкое представление под названием «история человечества», она наконец оценила его юмор. Он поднял взгляд, вспоминая ее голос, ее движения. И глаза, блестящие, умные и безжалостные, как у вороны.

– Что здесь творится? – тихо спросил он. – Что происходит у меня перед глазами?

Он не заботился, подслушают ли его. Вне общего контекста мыслей вопрос ничего не значил.

Он видел опустошенную Терезу. Гудящее потаенной тревогой здание государственного совета. Кортасара – полновластного, самовлюбленного, одержимого протомолекулой Кортасара – в тайном ликовании. Новый удар по сознанию и выпадение времени, по меньшей мере здесь, в системе Лаконии, а может быть, и не только. Возвращение Элви Окойе, использованное как предлог для присутствия здесь Кортасара. Потому что Кортасар был здесь нужен, счастлив здесь находиться и притом кто-то стремился скрыть истинную причину.

Все вело к одному: что-то случилось с Дуарте.

Если так, у Кортасара развязаны руки. А значит, его план подвергнуть вивисекции и убить дочь Дуарте, возможно, уже разворачивается на полную катушку. И еще Элви вернулась из командировки в другую систему, а значит, планы Холдена тоже могут стронуться с места. Началась гонка, и Холден сильно подозревал, что отстает в ней. Плохо. Он надеялся, что у него будет больше времени.

«Нечего скулить, хрен сопливый, – подала голос воображаемая Авасарала. – В одной руке надежда, в другой – дерьмо. Прикинь, какая горсть быстрей наполнится. И берись за дело».

Его смешок тут же перешел во вздох.

– Это правильно, – обратился он к умершей. На сей раз та не ответила. Развернувшись, он пошел назад к зданию, и тут налетел первый по-настоящему холодный шквал, пригнул стебельки, которые покрывали землю, но не были настоящей травой. К ночи наверняка соберется буря. Может, и снег пойдет. Снег везде одинаковый.

Ему надо было выбрать следующий шаг. Может, к Элви. Или к ее мужу, Фаизу. Фаиз ему всегда нравился. Или Тереза? А может, пора обратиться к Дуарте, если еще не поздно. Будь у него побольше времени…

Вот в чем беда с «тысячелетними рейхами». Они загораются и гаснут, как светляки.