Наоми на своем веку повидала не один исторический перелом. Она родилась в мире, где Земля с Марсом поддерживали союз, чтобы не давать разогнуть спину астерам, таким как она. Идею внеземной жизни относили к зыбким научным гипотезам и использовали в триллерах. Некоторые перемены происходили так постепенно, что их запросто можно было проглядеть. Превращение астеров из угнетенного класса в де-факто правящую партию под именем Союза перевозчиков растянулось на десятилетия. И восстановление Ганимеда после катастрофы тоже. Другие были внезапными или казались такими. Полет Эроса. Открытие врат. Космическая бомбардировка Земли. Возвращение Лаконии.

Внезапные перемены при всем их различии подчинялись одному правилу. Они – независимо от их характера – повергали человечество в подобие шока. Не только Наоми и близких ей людей – все огромные и разнообразные людские племена. Так, наверное, смолкали все приматы африканской саванны, заслышав львиный рык. Все жизненные правила вдруг подвергались сомнению. Внутренние планеты всегда были мне врагами, а теперь? Дальние окраины Солнечной системы – предел для человечества или нам можно уйти еще дальше? Земля вечна – или нет?

Наоми не любила этого чувства, но признавала его. И, больше того, понимала его силу. В такие моменты открываются новые возможности. Они могут привести к новым союзам, новому сочувствию, новому, расширенному ощущению общности единого человеческого племени. Или на десятилетия отравить человеческое сознание и призвать древнюю войну на новые кровавые поля сражений.

Оберон затаил дыхание, ожидая появления хищника. Она видела это во внутрисистемных новостях, которые стали теперь единственными. И в широко открытых глазах лаконского губернатора. И, нельзя было не признать, – в собственном сердце.

«Тайфун» был несокрушимым символом превосходства Лаконии. После его победного марша по системе Сол лаконские законы стали данностью. И не только потому, что Лакония изобрела способ защитить пространство кольца от внезапной атаки из любого кольца или всех сразу, хотя и поэтому тоже. Дело было в сознании, что «Тайфун» в медленной зоне – это «Тайфун» на полпути к каждому дому. И если он начнет движение, ничто, кроме прихоти империи, его не остановит.

А теперь его не стало.

Станция Медина с самого начала воспринималась как неотъемлемая часть пространства колец. Она была первым кораблем, прошедшим сквозь врата Сол, и заняла свое место до открытия других врат. Медина была самым дальним торговым форпостом в завоевании новых земель, а потом торговым центром для всех колоний. Религиозный корабль поколений, превратившийся в боевой корабль АВП, обладал сложной и богатой историей, как и жившие на нем люди. Медина была непременной составляющей движения человечества за кольца, постоянной и неизменной, как сами кольца.

И ее тоже не стало.

Было бы проще, если бы не стало или того или другого. Но с тех пор, как нечто смахнуло с доски и молот, занесенный над каждой головой, и самое давнее свидетельство человеческого присутствия во вратах, душа Наоми разрывалась надвое. Она одновременно ликовала и плакала. А под всем этим крылась глубинная тревога, шедшая от сознания, что «привычное» – еще не значит «понятное».

– Ты яичницу какую ешь? – спросила Чава.

Наоми, склонившаяся над столиком-стойкой, протерла сонные глаза.

– Обычно синтетическую и из носика.

– Тогда… болтунью?

– Прекрасно.

Комнаты Чавы располагались в шикарной части станции – если здесь имелись не шикарные части. Оберон был еще не так стар, чтобы обзавестись записанной в костях историей. Жесткая индустриальная белизна кухни оставалась точно такой, как ее задумал дизайнер. Папоротники в гидропонных вазах, с выступающими белыми корнями и зеленью перьев, были установлены в наилучшие позиции для фотографий. Окна, выходившие в общественное пространство тремя уровнями ниже – как в земной городской квартирке, только чище, – производили задуманный эффект. Через поколение-другое-четвертое все здесь приобретет свой стиль и характер, но пока этого нет и в помине.

Или Наоми просто пора выпить кофе и заняться делом. Тоже возможный вариант.

– Ты хорошо спала? – спросила Чава сквозь шипение и щелчки жарившейся на сковородке яичницы. – У меня редко бывают гости. Ты первая проводишь в гостевой комнате больше одной ночи.

– Прекрасно, – ответила Наоми. – Новости есть?

Чава поставила на стойку у локтя Наоми белую керамическую чашечку и рядом – стеклянный заварной чайничек, уже наполненный черным кофе.

– Комиссар с перевалочной базы сообщил о закрытии всего движения через врата до распоряжений с Лаконии.

Хитрый фокус при неработающих трансляторах. И еще, один грузовик, направлявшийся к кольцам, когда началось это дерьмо, по сообщению Союза перевозчиков, вез в систему Фархоум груз, без которого населению через год грозит голод.

Наоми налила кофе в чашку. В сияющей белизне собралась черная лужица, от нее поднимался пар. Судя по запаху, кофе был слабее, чем она привыкла. Она задумалась: понравился бы такой Джиму?

– А губернатор молчит?

– Радиомолчание, – напомнила Чава. – Ходят слухи, что губернатор уже давно брал откаты. И не совсем ясно, кому принадлежит его верность.

– Удивительно бодрит, – похвалила Наоми. Кофе на вкус оказался лучше, чем на запах. Еще один, раньше даже незаметный слой сонливости отвалился. И запах яичницы вдруг показался очень привлекательным.

Чава, заметив это, улыбнулась.

– Проголодалась?

– Кажется, да, – признала Наоми. – А местное подполье? Как смотрится? Что у него в запасе?

Чава пожала плечами.

– Я не все знаю. Саба держал нас по разным углам. Не уверена даже, что он сам в курсе всего, разве что знает, у кого спросить, если что. – Она спохватилась и, поджав губы, исправила оговорку: – Я хотела сказать: знал. Все не верится, что он…

– Понимаю, – остановила ее Наоми. – Без координации мы уже не подполье. Мы – тринадцать сотен подпольных организаций без связи друг с другом.

«Связь, – подумала она, прихлебывая кофе, – всегда была узким местом».

Чава встряхнула сковородку и слила пухлое желтое облачко на белую тарелку.

– Нам на пользу, что теперь есть тринадцать сотен разрозненных Лаконий. И даже меньше того. До многих малых колоний поставленные сверху губернаторы еще не добрались. Они практически свободны.

– И без поддержки, то есть под угрозой гибели. Есть подозрение, что «умереть свободным» хорошо только в ораторских речах.

– Правда, – согласилась Чава.

У яичницы был странный вкус. Плотнее и насыщенней, чем имитация, которую выдавал «Роси», и с другим послевкусием – Наоми еще не определилась: нравится оно ей или нет. Но ощущение наполненного желудка было прекрасным. И очень шло к кофе.

Чава не заговаривала о будущем Наоми. Обе понимали, что при таком количестве неизвестных нет смысла строить планы. Даже если бы нашелся корабль, готовый продолжить игру в наперстки, без Сабы некому было посылать ей данные для анализа и прислушиваться к ее рекомендациям. Место Наоми в подполье, существование самого подполья – все оказалось под вопросом. Они замостили провал гостеприимством и добротой. Наоми жила у Чавы как гостья. Спала в свободной комнате. Ела ее еду и пила ее кофе – как у сестры.

Ей непросто было свыкнуться с мыслью, что кто-то так живет. И даже не обычные граждане. Член подполья имеет симпатичную квартирку, тщательно продуманный вид из окна, свежие фрукты и кофе. Это выглядело так неестественно нормально, что представлялось приманкой в мышеловке. А сумеет ли Чава все это бросить, как Наоми бросила «Роси», Алекса и Бобби? Или привычный комфорт помешает ей уйти вовремя? Если случится настоящая беда…

– Что-то не так? – спросила Чава, и только тогда Наоми спохватилась, что угрюмо скалится.

– Я задумалась о… – Она поискала объяснений. «О том, что инстинктивно не одобряю твой образ жизни» звучало грубовато. – О диспетчерском управлении в пространстве кольца. Если тот грузовик все же совершит переход, ему придется идти вслепую. И всем прочим. – Проговорив это вслух, Наоми всерьез обеспокоилась. – И напор будет большой. Сколько колоний еще не добились самообеспечения? Какое-то время они подождут. Продержатся, затянув пояса, но рано или поздно придется предпочесть риск перехода верной гибели колонии.

– Это да. – Чава разбила на сковородку новое яйцо. – Но и возвращения в пространство колец я не ожидаю. Пока мы не разберемся, что произошло и как предотвратить повторения. Ты возьмешься? Я хочу сказать, Лакония может послать туда еще один разрушитель систем и оставить там постоянно, но рискнут ли они его потерять?

– И правда, начинает походить на азартную игру, – сказала Наоми, прикидывая вероятности. Ничего хорошего не выходило. Пока что. – Один раз может означать все что угодно. Может, он окажется единственным. Или такое случается раз в тысячу лет. Или через два вторника на третий. Мы даже не знаем, что послужило спусковым крючком.

– Пока мы наберем достаточно фишек, чтобы вести атаку россыпью, много кораблей погибнет. А мы даже не узнаем, сколько их отправилось к летучим голландцам. Кто будет наблюдать, кто будет вести счет? Пока что вся сеть связи в отказе. Если бы кто и знал, им пришлось бы еще искать способ нам сообщить. А командовать некому. Хочешь еще кофе?

– Нет, спасибо, – отозвалась Наоми, на скорости прокручивая в голове новую мысль.

Не только они с Чавой ведут сейчас этот разговор. Тысячи людей на Обероне, в барах, ресторанах, на кораблях в огромном пространстве между здешним солнцем и вратами думают о том же самом. Так бывает, когда начинает проходить шок. Так подступают перемены.

И не только на Обероне. В каждой системе колец ищут ответы на те же вопросы, страшатся тех же будущих опасностей. В каждой системе, включая Лаконию.

Эта мысль тяжело улеглась в мозгу. Она задавила горе от потери Сабы и Медины и надежды, связанные с гибелью «Тайфуна». Ужас перед таинственным врагом и возрастающий счет жертв. Все свелось к одному решению.

Это напоминало кошмар, когда ты всю ночь убегаешь от чего-то, чтобы в конце концов оказаться с ним нос к носу. «Командовать некому».

– Извини. – Чава сбросила себе на тарелку яичницу с золотым глазком. – Ты что-то сказала?

– Придется нам нарушить кое-какие правила. Нужен будет доступ в мастерские. Ты не придумаешь, как бы мне добраться до торпед, а? Боеголовки мне ни к чему. Только корпуса и двигатели. Если можно, дальнобойные.

– Подумаю, – сказал Чава. – Тебе их сколько нужно?

– В идеале тринадцать или четырнадцать сотен.

Чава рассмеялась, взглянула в лицо Наоми и затихла.

– И еще, – добавила Наоми, – если предложение не отозвано, я бы теперь не отказалась от добавки кофе.

* * *

Найденная Чавой верфь в системе Сол считалась бы маленькой. В поясе были разбросаны тысячи таких. Независимые верфи для астероидных прыгунов и самодеятельных предпринимателей, которым не по карману портовые сборы Каллисто, Цереры и других крупных центров. Если забыть, что эта верфь пятнадцать лет ничего не производила, такая могла найтись где угодно.

Управляющего звали Цепом, и на шее у него виднелась поблекшая татуировка с рассеченным кругом. Он говорил на английском, мандаринском, португальском и на астерском диалекте, выдававшем происхождение с марсианских Троянов. Цеп провел для Наоми экскурсию по верфи. Это был вытянутый в высоту светлый пузырь из керамики и стали с резким рабочим освещением. Каждое утро в нем распыляли масляную взвесь, чтобы улавливать лунную пыль. Поэтому все было липковатым на ощупь и воняло порохом. Здесь, впервые в системе Оберона, для Наоми запахло домом.

Несмотря на масляное опрыскивание, микрочастицы – кусочки камня мельче пыли, которых не сгладит никакая эрозия, – представляли опасность, и требовалось носить маску и защиту для глаз. Наоми проходила мимо рядов списанных кораблей – лишившихся владельца или поврежденных, случайно или по злому умыслу, до такой степени, что не было смысла продавать их даже на запчасти. В основном здесь хранились орбитальные челноки и полуавтоматические старательские суда. Челноки ей были ни к чему, а вот на некоторых старательских имелись зонды. По дальности действия и скорости они и близко не лежали с торпедами, но начинать можно и с них. За долгое, пропахшее потом утро она отобрала полдюжины. Идея не слишком отличалась от прежнего способа с бутылками. Только масштаб теперь совсем другой. И ставки. Можно было загрузить в зонды взрывчатку и передатчики, после чего разослать их за врата. Не придется никого подвергать опасности прохождения через заселенную новоявленными призраками медленную зону, и отследить сообщения будет невозможно. Те, кто слушает, как слушала раньше она, не отличит их от зондов, сброшенных до того. А вот над точным подбором слов предстояло потрудиться. В них впервые после Медины прозвучит голос подполья. Важно, чтобы он прозвучал как надо. Но еще важнее, чтобы прозвучал скоро.

В неонуарных фильмах, которые постоянно крутил Алекс, один момент повторялся так часто, что стал штампом. Она видела его дюжину раз в году и перестала замечать. Перестрелка начиналась с балетных па оператора и предполагала неиссякаемый запас боеприпасов. Режиссер из кожи лез, чтобы расцветить сценарий и придать ему отличия от множества подобных. Но в конечном счете герой и злодей сходились лицом к лицу, и у обоих кончались патроны. И исход всего этого героического кровопролития решался тем, кто быстрей перезарядит оружие.

Сейчас в таком положении оказались подполье и империя. Катастрофа разбросала их в равной мере. Кто быстрее успеет организоваться, тот и выживет. Огневая мощь по-прежнему была за Лаконией. И техническое превосходство. Но если подполье первым восстановит связь, история неизбежных побед империи прервется. Преимущества Лаконии ее не спасут.

Все дело в скорости. Если бы Саба остался жив, если бы уцелела Медина, ему было бы самое время показаться, объявить о себе и стать открытым лицом оппозиции. Сплавить тринадцать сотен разрозненных из-за отказа связи подполий воедино, воспользоваться смятением врага, не дав Дуарте времени встать на ноги. Под прикрытием кризиса совершить резкий разворот, даже если это означало бы усиление давления на Драммер и Союз. Наоми бы ему это и посоветовала. И была бы права.

У нее звякнул ручной терминал. Стянув очки и маску-фильтр, она открыла канал. Вызывать ее мог только один человек. Чава находилась у себя в кабинете: прическа в идеальном порядке, блузка безупречна, манеры вежливого профессионала, словно она каждый день занималась такой работой.

– Я наладила связь, которую ты просила, – сказала она. – Но из-за светового лага диалога не получится.

– Сколько? – спросила Наоми.

– Пятьдесят минут в одну сторону.

Наоми представила себе систему Оберона. Три газовых гиганта, большой пояс и пояс поменьше. «Бикаджи Каму» от кольца отделяло еще порядочное расстояние. Время было.

– Спасибо, – сказала она.

– Не за что, – ответила Чава. – Посылаю маршрут и шифровальный код. За ужином встретимся?

– Не хочу навязываться.

– Ты не навязываешься, – возразила Чава, – и так будет безопаснее всего.

– Тогда спасибо, да, – ответила Наоми.

Чава, улыбнувшись, отключилась. Наоми ткнула пальцем в пакет данных и запаковала присланную информацию. Если все получится, она незаметно просочится сквозь систему Союза перевозчиков и покажется исключительно Эмме Зомороди.

Она включила просмотр, чтобы оценить себя. Запылившаяся, чумазая от пота. В волосах седины больше, чем черноты. Морщины у глаз и у губ. Вот женщина, отвергшая приглашение верховного консула Дуарте прожить остаток жизни во дворце вместе с любимым человеком ради работы, за которую никто не хотел браться. Она улыбнулась, и женщина на экране показалась ей счастливой. Замученной – да. Побитой жизнью – да. Но счастливой.

Наоми начала запись.

– Эмма, я прошу о нарушении протокола. Прошу прислать мне все, что известно о состоянии и функционировании подполья. Контакты. Названия кораблей. Процедуры. Все, что есть, гоните мне. И еще прошу уведомить ваших оперативников, чтобы в ближайшее время ожидали от меня сообщения. Я помню, что именно этого советовала ни в коем случае не делать, но ситуация изменилась. Медина сошла с доски, и мы лишились Сабы. Необходима перегруппировка, реорганизация. И кто-то должен проявить инициативу.

Струйка пота сорвалась с виска и медленно поползла к брови. Наоми стерла ее, отбросила с глаз волосы.

– Пока не получите от меня других указаний, подполье возглавляю я.