«Учи его изречениям прошлого, чтобы он мог стать хорошим примером для детей великого. Пусть слова войдут в него, и точность каждого сердца говорит ему. Ведь никто не родился мудрым»
Внушавшая священный трепет простым беднякам, толпящимся на берегу, чтобы узреть величие Главного Жреца Нейт, могучая трехмачтовая барка мягко скользила по Нилу. Две скрещенные стрелы на щите — неизменный символ богини Нейт — украшали ее паруса. Роскошные, яркие краски, которыми символ Великой богини был тщательно выведен на полотнах льна, обладал по истине магической силой.
Невольно принуждая всех простолюдинов бросаться на землю и молиться — символ на парусе Верховного Жреца светился, стоило густой темноте ночи окутать реку и корабль. Тайны жрецов, тысячелетиями накапливаясь и множась, умели поражать любого, кому доводилось видеть подобную магию. Превращая воду в кровь, предсказывая затемнения самого солнца и умея заставить каменных исполинов говорить человеческими голосами, век за веком жрецы имели власть над народом и всякий фараон вынужден был с ней считаться.
Сейчас, в свете лучей вечернего солнца, кажущаяся изумрудной нильская вода нежно облизывала крепкие, кедровые борта корабля. Попадись на пути Уджагорреснета с его спутниками и командой легкая папирусная лодочка зазевавшегося рыбака, или небрежный плотик бедняка — не миновать тем смерти, свалившись в воду на радость кишащим в ней священным крокодилам. И сейчас, как уже тысячи лет, жрецы Себека в Фаюме неустанно славили бога-защитника с крокодильей головой, почитая его наравне с богом-соколом Гором, сыном Исиды.
Держась на почтительном расстоянии, величественную барку Уджагорреснета сторожили укрепленные лодки на которых, среди усталых гребцов, расположились множество лучников, готовых пустить свистящие стрелы в каждого, кого безумство толкнет препятствовать этой процессии, или же по неведомым причинам взобраться на корабль самого Верховного Жреца.
Простые землепашцы, часто в одних запачканных схенти — своих набедренных повязках — вместе с женщинами и детьми, целыми семьями подбегали к берегу, чтобы склониться и засвидетельствовать свое почтение. Не зная, что за важный вельможа на корабле, уже по одному роскошному виду судна они, должно быть, инстинктом простолюдинов чувствовали близость неведомого господина к фараону. А в присутствии фараона, как известно, легче ощутить и близость к самим богам. Священный трепет охватывал сердца толпы.
Облаченный лишь в скромную тунику Пифагор, по чуждым Уджагорреснету соображениям призванную подчеркнуть мудрость греческого подвижника, стоял у самого борта и, в неизменной задумчивости, иногда махал людям на берегу рукой.
Первые дни пути корабль Верховного Жреца скользил по запутанной сети каналов Нижнего Египта. Здесь Нил был не одной рекой, но сплетался в дюжины рукавов, растекавшихся по земле, плоской и почти не знающей возвышенностей. Воздух в Дельте был густым и мокрым. В знойные дни он казался тяжелым, словно окутывая собой все вокруг. В своих влажных объятиях воздух доносил ароматы цветущего лотоса, тамарисков и пестрого множества прибрежных растений. Вперемешку с запахами сырого ила, иногда он казался сладким.
Неровные берега, что скользили мимо корабля, сливались в бесконечную мозаику из изумрудных полей пшеницы и ячменя, перемежающихся вкраплениями тёмно-зелёных пальмовых рощ и папирусными болотами. В них, если присмотреться, легко было заметить множество замерших на своих длинных ногах цапель, а иногда и священных ибисов. Жизнь крылась за каждым кустом и двигалась, шумела.
Небо здесь казалось огромным, куполообразным, заполненным криками перелётных птиц, а горизонт терялся в лёгкой дрожащей дымке. Это был Египет-кормилец, тучный, плодородный и плоский, где вода и земля тысячи лет существовали в неразрывном, дремотном союзе.
День выдался пасмурным. Без нужды прятаться от палящего зноя, Верховный Жрец расхаживал по палубе, чтобы не дать застаиваться своим ногам, уже несколько дней не ощущавшим под собой твердой суши.
— Я рад, что мне выпала возможность вновь побывать в этих местах — они напоминают мне о молодости — Пифагор улыбнулся, подойдя к опиравшемуся на борт Уджагорреснету.
— И я рад, друг мой — улыбнувшись в ответ кивнул Верховный Жрец, — хотя и не вполне понимаю, какие причины могли сподвигнуть тебя оставить Самос и приплыть с Поликратом. В этот раз ведь не за мудростью нашей древней земли, не так ли?
— В этом то все и дело! — Пифагор грустно усмехнулся и кивнул, — Поликрат оказался совсем иным правителем, чем мне сперва представлялось. Хотя я уже подумывал, что разбираюсь в людях и чувствую их души так ясно, как недоступно почти никому…
— Прежде ты был скромнее, когда я лишь встретил тебя — усмехнулся Уджагорреснет, — успехи не вскружили тебе голову? Ты помнишь о том, чему сам учил меня? Не многое из греческих догадок было полезно египтянам, но эта мне запомнилось…
— Ты говоришь о гибрисе?
— О нем.
— Да-а, гибрис… — Пифагор кивнул, — как часто я становлюсь свидетелем этой дерзновенной, оскорбляющей богов спеси. Переступать границы дозволенного, брать на себя слишком многое — это и есть гибрис. А что может быть опаснее и губительнее для души человека…? Расплата за такое многих поджидает уже в этой жизни, никто лишь не знает, какая из пересеченных черт станет последней и разозлит богов, и без того не отличающихся долготерпением…
— Я становился тому свидетелем, возможно, даже чаще — охотно подтвердил Верховный Жрец, — но поделись, если знаешь — как отличить гибрис от праведного стремления к достойной цели? Порой, для восстановления порядка в мире, для восстановления Маат, кто-то должен взять на себя ответственность и совершить много такого, о чем толпа воскликнула бы — невозможно!
Пифагор задумался на миг, на красивом его лице пробежала тень сомнения, но он лишь пожал плечами.
— Знаешь, двадцать лет назад, когда я впервые оказался в Саисе и увидел тебя в храме — ты был в том странном, полосатом головном уборе, что стелился почти до пояса. Неясные мне тогда звуки службы в честь Нейт ввели меня в странный транс и на миг мне показалось, будто ты один из тех богов с росписей, и сошел со стены, чтобы проверить счета храма — Пифагор беззаботно рассмеялся.
Уджагорреснет посмотрел вдаль, словно мысленно возвращаясь в далекое прошлое, и улыбнулся.
— А я помню юного эллина, что пытался делать подношение Осирису, держа чашу двумя нетвердыми руками и едва все не пролив, будто из кубка на вашем симпосии. Жрец-привратник решил, что ты насмехаешься!
— Я приплыл в Египет познавать тысячелетнюю мудрость, а в первый же день был с позором выкинут из храма — рассмеялся Пифагор — так что мудрость смирения я постиг первой! Но не прошло и недели, как уверенный в глубине своих познаний о числе, закалив ум в играх с ним, я был наповал разбит в споре с первым же младшим жрецом, когда пришлось рассчитать угол лучей солнца, что падают на обелиск.
— Зато сразу следом ты вопросил, почему мы используем треугольник именно с такими, сторонами, а не иными. И ты был, пожалуй, первым, кто спросил «почему», а не «как». Это было… раздражающе. Полезно, возможно, но раздражающе — Уджагорреснет поморщился, но рассмеялся в ответ.
— Прости. Это наша болезнь — задавать один и тот же вопрос «почему», даже стоя у стен, что простояли тысячу лет. Я был назойлив, зато отовсюду, о чем бы я ни вопросил — мне отвечали одинаково — «так установили предки». И для всех вас это был, кажется, вполне исчерпывающий ответ.
Пифагор сделал несколько шагов к центру палубы, где под навесом стоял стол с яствами и напитками и, локтем подвинув замешкавшегося слугу, взял два кубка с вином. Вернувшись, он протянул один кубок Уджагорреснету и тот благодарно кивнул, принимая. Глядя на далекий берег, скользивший вдоль идущей в фарватере барки, они отпили напиток, сохранивший приятную прохладу в трюме.
— Я считал тогда, и считаю поныне, что порядок, Пифагор, держится на двух вещах — продолжил Уджагорреснет
— на знании «как» и уважении к «почему» предков. Вы же, греки, хотите сначала докопаться до «почему», а потом уже решать, стоит ли их уважать. На мой взгляд, это довольно опасный путь…
— Не думаю, что он опасный — просто требует ответственности! — горячо возразил Пифагор — ведь если понимаешь, почему стена стоит тысячу лет, то сможешь воздвигнуть такую же! А может даже улучшить ее пропорции — он пристально посмотрел на Уджагорреснета — ведь в управлении царством, наверное, то же самое? Можно просто поддерживать стены, доставшиеся от предков. А можно спросить себя — а верные ли это пропорции? Выдерживают ли они груз новых тяжестей? Наш мир так изменчив…
Уджагорреснет задумался и грустно вздохнул. Невинная беседа со старым другом сама собой натолкнула на опостылевшие мысли об Амасисе и его наследнике. Вновь сердце кольнули опасения за будущее своей страны.
— И часто ли ты видел, Пифагор, чтобы царство улучшалось от таких вопросов? Обычно оно просто… трескается, если слишком многие спрашивают. Да-да, трескаются, как плохо обожжённая глиняная табличка. Ведь мудрые предки выбрали пропорции не для красоты, а для прочности. И нужные они подбирали с тех времен, которых не в силах вспомнить ни один грек… Так что даже если они не кажутся кому-то идеальными… — таков порядок — Маат… — Уджагорреснет развел руками и подмигнул.
— Может в твоих словах и кроется истина, но я, наверное, никогда не соглашусь с ней до конца — пожал плечами Пифагор, — хотя тоже ищу ее. Знаешь, что меня всегда поражало в Египте? Не пирамиды — нет. Тишина… — на мгновение он глубокомысленно замолчал. — Не та тишина, когда совсем нет звуков. Та, что внутри порядка! Как в правильно решённом уравнении. Один фараон — один закон — одно течение жизни — вечное, как эта река — уверен, ты понимаешь мои слова лучше меня самого — Пифагор усмехнулся. — У нас, эллинов, часто даже реки ведут себя иначе — несутся с гор, петляя и изворачиваясь. Своенравные, каждая со своим характером! Быть может где-то здесь скрывается причина, почему греки так и не могут пока создать единого государства, как думаешь?
— Ты сравниваешь государство с реками? — Уджагорреснет усмехнулся, оживившись, — Тогда наша река судоходна, предсказуема, и её разлив даёт жизнь полям. А в ее предсказуемости — залог самого выживания народа. Жизнь египтян давно угасла бы, будь иначе. А вот ваши горные потоки… Они могут и смыть деревню, если ливень окажется слишком сильным. Или, напротив, испариться в засуху, оставив всех спорить из-за последнего ручья. Это и есть ваши «полисы»?
— В чём-то да — серьезно отозвался Пифагор, — каждый полис живет, как отдельный, маленький мир. Свои законы, свои боги-покровители, свой образ мыслей. Милет мыслит иначе, чем Коринф. Спарта — иначе, чем Самос, ну а Афины… — он махнул рукой — это как если бы каждый ном в Египте имел свою армию, свои деньги и считал своего номарха главным Верховным Жрецом Амона-Ра и фараоном в одном лице!
— Звучит как кошмар… — отозвался Уджагорреснет — нет, правда! Как первородный хаос, что был до творения — жрец невольно поморщился, — Маат не может быть разной для Фив и Мемфиса! Как сердце не может биться в разном ритме для правой и левой руки. Государство — это тело. Фараон и жрецы — его сердце и разум. Ну а чиновники и остальные — каналы, по которым течёт воля и порядок самой жизни. Раздроби это тело — и получишь лишь мертвеца… — он замолчал и отпил вина.
— Но ведь зато в этом «хаосе», как ты выразился, рождаются новые идеи! — Пифагор возразил возмущенно, словно старый друг задел его патриотический пыл. — В Милете Фалес и Анаксимандр спорят о первоначале мира. Сам я, с товарищами, ищу гармонию и первопричину в числах… Тысячи умов пытаются объяснить то, что все еще осталось непонятым! Открыто признавая, что таковое не просто существует, но даже и преобладает в мире, каким бы древним он ни был. А что Египет и его покорность вечной традиции? — Пифагор усмехнулся — Египет, как совершенное тело… оно не болеет, оно застыло в своем облике. Но способно ли застывшее тело расти? Способно ли меняться? Или оно лишь идеально сохраняет ту форму, что получило еще при первых фараонах…?
— О, увы, оно меняется и болеет — грустно усмехнулся Уджагорреснет — и куда чаще, чем нам хотелось бы. Порой даже подрывая фундамент, на котором стояло тысячи лет. Но ты прав — сила Египта — в повторении — в наших традициях. В ритуалах, если угодно. Верно, что мы не ищем всякий раз новую истину — мы лишь стараемся оберегать изначальную, данную нам богами. И каждый фараон, вступая на трон, клянется не изобретать свой собственный, но поддерживать тот самый порядок, что был при Ра и Нейт, Великой Матери нашей, что соткала мир и родила самого Ра. Это и есть Маат, Пифагор. А ваши правители, ну… всякий раз они будто строят все заново, пытаясь уместить новые правила и нормы на зыбких песках сиюминутных споров…
— И иногда на этом песке вырастает нечто поистине удивительное — Пифагор удовлетворенно взмахнул руками, едва не пролив на себя вино. — Да, наши полисы воюют, в них случаются перевороты. Положим, ты прав — довольно часто — добавил Пифагор увидев, как скептично смотрит на него жрец. — Но такова цена их свободы! Быть может поэтому у нас и есть тот вкус к переменам, к постижению и попыткам привнести что-то новое, великое? В Египте же, уж прости мою прямоту, сама мысль — словно рабыня традиции. Она может быть невероятно искусной, тонкой, как эти рисунки на твоём амулете — Пифагор кивнул на грудь Верховного Жреца, украшенную драгоценным камнем, с выгравированным иероглифом Нейт — но такой путь предопределён. Поступая так, невозможно выйти за линию, проведённую тысячи лет назад. А мир изменчив — ты сам согласился с этим…
— А что, если свобода мысли, о которой ты говоришь — просто другая форма рабства? Рабства у собственных страстей, амбиций, сиюминутных выгод? — возразил Уджагорреснет — Вот, например, ты говорил о числах — возьми число один. Оно неделимо, цельно, самодостаточно. Вот это — Египет. А теперь возьми, скажем, двенадцать. — Уджагорреснет, удовлетворенно увидел, как засветились глаза Пифагора, обожавшего игры с цифрами. — Двенадцать можно разделить на множество чисел, возвести в разные степени… Это, пожалуй, удобно для торговли, для расчётов. Но уже в самой природе такого числа заложен конфликт — деление. В числе двенадцать нет Маат. Это и есть ваши полисы… Один — переживёт тысячелетия. Двенадцать же, как и многие другие числа, в смуте могут распадаться на части, пожирать друг друга, делиться и преумножаться, сотни раз, тысячи раз, до бесконечности…!
Пифагор задумался и долгое время ничего не отвечал. За бортом плескалась вода, мерно бились весла гребцов, старающихся рассекать ее одновременно, но от усталости время от времени сбиваясь. Присмотревшись, Пифагор, осененный внезапной идеей, радостно воскликнул:
— Гармония необходима и в этом твоя правда! Как эти гребцы — стоит им сбиться, как корабль начинает терять свою скорость, его крутит, а вода отнимает силу, что несет его по реке. Но ведь и множество значений можно привести к гармонии, найдя им общий знаменатель? Для гребцов, например, это синхронность. Для полисов — единая цель. Я уверен, греки еще покажут, что перед лицом необходимости они готовы сплотиться и стать единым целым…
— Вы, эллины, вечно остаетесь детьми, и нет среди вас старца! — улыбнулся Уджагорреснет — все вы юны умом, потому как и умы эти не сохраняют в себе предания, что могло бы переходить из рода в род. Вы слишком молоды! Как народ, я имею в виду. И никакого учения, поседевшего от времени, в вас нет, а отсюда и ворох размышлений, поисков… — Верховный Жрец смотрел вдаль, словно взором проникая в тысячелетнюю историю своей страны, являвшуюся для Египта и бесценной сокровищницей мудрости и тяжелыми оковами.
— Юность нашего народа имеет свои преимущества… — возразил Пифагор.
Уджагорреснет удовлетворенно посмотрел на него, чувствуя, что умозрительный спор, уже начавший утомлять его, завершился. И почему все греки, каких ему доводилось видеть, так любят споры, соревнования? Готовы в лепешку разбиться, но доказать свою правоту или превосходство, о чем бы ни шла речь? Почему последнее слово в споре кажется им победой?
«Вот бы лучше все греки вернулись в свои полисы искать общий знаменатель, а не строили колонии внутри Египта, словно паразиты, поселившиеся в без того ослабленном теле моего царства…» — невольно подумалось Верховному Жрецу и он сам поморщился от таких сравнений.
Пифагор все же был ему другом, а ведь он тоже грек…
Мемфис встретил их не столичным блеском, но сонной меланхолией былого величия. Когда-то «Весы Обеих Земель», резиденция фараонов эпохи пирамид — теперь Мемфис был похож на почтенного старца, уступившего своё место у очага молодым. Белые стены дворцов, видневшиеся среди пальмовых рощ, казались выцветшими на солнце. Но причалы порта, заполненные кораблями, все еще шумели днем и ночью. Нагруженные зерном, маслом, вином, тканями и драгоценностями, грузовые барки отходили всякий час и быстрым ходом по течению Нила отправлялись в Саис — столицу на севере.
Конечно, Мемфис все еще оставался важнейшим городом Обеих Земель и важным духовным центром для народа, но сердце его в теле страны уже не билось так громко, как прежде. Глядя на знакомые очертания, угадывающихся в вечерней дымке, Уджагорреснет подумал о хрупкости и сиюминутности могущества. Как легко древняя столица, казавшаяся незыблемой, может утратить свой статус, стоит лишь воле фараона и золоту казны потечь в другом направлении.
Воздух над Мемфисом был терпким от дыма множества мастерских — ремесло переживало династии. Шум и суета в порту не оставляли сомнений — что бы ни происходило в Египте, Мемфис жил, дышал и, казалось, для многотысячелетней истории его, вся династия фараонов Саиса — лишь крохотный миг в бесконечной череде столетий.
Не покидая палубы, Верховный Жрец передал несколько папирусных свитков с распоряжениями людям местного номарха. Хотя возложенная фараоном миссия и отвлекла его от большинства привычных обязательств — многие из них не могли исполняться без его неустанного контроля. Движение же вдоль всех основных городов Обеих Земель, при налаженной почтовой службе, делало почти безразличным местонахождение Уджагорреснета, не выпускающего нити даже тогда, когда его не было в Саисе. Кроме того, имея множество глаз и ушей верных людей едва ли не во всех храмах, можно было не опасаться всерьез упустить нечто важное, что произойдет в столице за это время.
— Вчера ветер невольно донес до меня разговор двух мудрейших. О гармонии, о цифрах — выйдя на палубу из роскошного укрытия, к Пифагору и Уджагорреснету присоединился Демокед, заговорив на греческом. — Увы, я был слишком слаб, чтобы поддержать разговор, хотя признаюсь, страстно желал этого! Путешествия по воде все еще не стали для меня привычными, но сейчас мне уже лучше…
Пифагор и Уджагорреснет обернулись, встречая подошедшего врача. Лицо молодого грека выглядело утомленным, но взгляд горел энергией и подчеркивал непокорный дух юности. В отличие от своего спутника Пифагора, с которым они вместе приплыли в Саис, Демокед вовсе не стремился одеваться скромно и, облаченный в роскошнейший хитон, богато украшенный драгоценными камнями и позолоченным поясом, казался самым важным лицом на корабле. Даже походное одеяние Верховного Жреца Нейт смотрелось скромнее и такая тяга к роскоши у лица, еще не обличенного властью, могла выдавать лишь человека тщеславного.
— Друг мой, мы в землях Египта и, если ты не знаешь местного языка и традиций — я готов помочь и переводить для тебя все, что ты захочешь сказать — перехватил своего спутника Пифагор — также отвечая ему на греческом.
— В этом нет нужды, — на родном для них языке столь чистом, словно он родился в Афинах, вмешался Уджагорреснет, немало поразив спутников — за годы при дворе фараона, да живет он вечно, я изучил эллинскую речь даже лучше, чем мне хотелось… — жрец усмехнулся.
— Думал лишь я стремлюсь к знаниям ради самих знаний — Пифагор восхищенно посмотрел на Верховного Жреца и развел руками, — тогда, никаких препятствий к совместным упражнениям умов для нас не существует…
— Вчера я услышал о числе и гармонии, Пифагор — и это прекрасная теория — горячо начал Демокед — жаль только, что в лихорадке человек не кричит — ох, мои числа не сходятся, я утратил гармонию! Он кричит лишь от жара и боли. И вот здесь, как мне кажется, вся эта сложная гармония рассыпается на куда более простые составляющие — противоположности. Например, горячее и холодное. Влажное и сухое… — с нотками уверенности в своем превосходстве, звонкий голос Демокеда обрушился на собеседников. — Как давно известно — тело состоит из четырёх жидкостей. Здоровье — их равновесие, ну а болезнь — перекос — излагая, Демокед активно жестикулировал, словно движениями рук, на которых звенели роскошные браслеты, старался придать своему мнению убедительности. — Здесь теории порядка еще работают. Слишком много жёлтой желчи — получи горячку. Слишком много флегмы — получишь сонливость и вялость — он бросил оценивающий взгляд на Уджагорреснета. — Египетские жрецы, как я слышал, говорят о «дыхании Сета» или «гневе богини». Мы же, эллины ищем истинную, материальную причину…
— Не говори за всех эллинов, юноша — сейчас ты говоришь лишь за себя — строго призвал Демокеда Пифагор, умоляюще взглянув на Уджагорреснета, словно извиняясь за его наглый пыл.
Хотя дерзкие слова молодого грека и задели Верховного Жреца, он не подал виду — сейчас не хотелось осаждать юношу властью, если можно постараться доказать его неправоту умом — порой это работает намного лучше.
— Наши жрецы часто говорят загадками, ведь знания и истинная мудрость не предназначены для каждого простака — вопреки опасениям Пифагора за своего дерзкого спутника, ответ Уджагорреснета прозвучал спокойно. — Но будь уверен, всякий лекарь нашей земли также хорошо знает о каналах в теле, по которым движутся воздух, кровь, вода, пища и многое другое, вместе создавая условия для жизни. Мы называем их «мету». А книга о хождении сердца, что создали мудрецы моего народа, стала древней прежде, чем вы, греки, выучились писать! Всякий, кто ознакомится с ней — легко усвоит, что четыре канала ведут к печени, четыре к легким и сердцу, четыре к ушам, а по два — к каждому плечу и сосуду, где тело собирает мочу. Но есть и другие… Закупорка любого из них, или же разлив, как раз и вызывают болезнь. Разница, Демокед, в том, что мы не отделяем материю от духа. Закупорка канала может быть вызвана как плохой пищей, так и скверной мыслью, оскорбившей порядок вещей… Ну а твои пары противоположностей, как «горячее-холодное» — не слишком ли они просты? В организме всё связано, как связаны и реки с небом — испарения которых поднимаются, чтобы стать облаками и пролиться дождём напоив и делая плодородной землю в вашей стране. Нарушишь этот цикл — получишь засуху, или же наводнение. Отчего же в теле все должно быть проще…?
— Вот! Вы оба говорите об одном и том же! — радостно воскликнул Пифагор — четыре сока из речей Демокеда — не его идея — это лишь проявление четырёх первоэлементов — огня, воздуха, воды и земли. О главенстве которых сейчас спорят все греческие умы, полюбившие разговоры о мудрости. А их равновесие порождают числовую гармонию! И египетские мету — что же это, если не каналы, по которым и течёт энергия такой гармонии? Мне кажется, вы лишь описываете одно и то же на разных языках — поэтическом и… — Пифагор строго взглянул на Демокеда — приземлённо-практическом…
— Практический язык спасает жизни, ну а запутанные речи философа годятся лишь объяснять, почему их не удалось спасти, — ухмыльнулся Демокед, — когда я вскрываю тело, то вижу органы, опухоли и гной. Я не вижу ни чисел, ни гармонии, ни гнева богов — лишь то, что можно удалить, прочистить или иссечь. Египетская медицина, Уджагорреснет, слишком боится прикасаться к священному сосуду тела. Вы предпочитаете заклинания и травы, когда достаточно окажется простого скальпеля в умелой руке!
— Наша медицина предпочитает не калечить то, что можно исцелить — парировал Верховный Жрец, вспоминая недавнюю операцию и дивясь, откуда дерзкий мальчишка уже успел нахвататься лживых представлений о медицине египтян. — Ты говоришь о живом теле, словно о механизме, который можно запросто разобрать и собрать. Но разобрав, ты убиваешь душу, которая в нём обитает! Мы лечим не труп, а живое существо, тесно связанное с миром. И скальпель для нас — последний аргумент, когда все остальные способы восстановить Маат уже не сработали. К тому же… — Уджагорреснет холодно улыбнулся — твоя теория противоположностей порой приведет к весьма опасным выводам. Ведь если у человека горячка — ты станешь охлаждать его, пока не убьешь, не так ли? А если сустав несчастного перестал гнуться? Может быть станешь ломать его, пытаясь вернуть огрубевшей плоти подвижность? Или может трясти, чтобы разогнать в ней застывшие соки?
— Это упрощение моих слов! Я не имел в виду так буквально! — вспылил Демокед — Нужно сперва понять, какая именно противоположность вышла из равновесия, а уж потом… — хмуро добавил он.
— И для точного понимания причины — не обойтись без точных измерений! Числа, Демокед, числа! — Пифагор потянулся за глиняным кувшином, чтобы налить спутникам свежего молока, купленного в Мемфисе. Напиток богачей прекрасно питал тело и освежал, но долго хранить его было невозможно — выпить стоило свежим и сразу.
Все трое сидели возле массивного стола из кедрового дерева, закрепленного на досках палубы под охранявшим от зноя навесом из окрашенного льна.
— Если бы ты мог измерить соотношение соков в теле Демокед, — продолжил Пифагор, отпивая из чаши, — как я измеряю соотношение сторон треугольника… О! Вот здесь и находится грядущая точка для соприкосновения всех взглядов! Врачевание будущего, как мне думается — это весы для всех измерений и мудрые таблицы совершенных чисел, способные ясно сказать, что является здоровьем, а что уже следует лечить…
— Звучит устрашающе — улыбнулся Уджагорреснет — На миг я представил, как являюсь к больному с абаком, словно вавилонский торговец и, после осмотра, говорю что число несчастного — двенадцать. А значит, он совершенно гармоничен, даже здоров. И это все… несмотря на гниющую ногу! Просто гармония приняла необычную форму…
Все трое рассмеялись. Первоначальное напряжение быстро спадало, а хорошая трапеза помогала находить общий язык и сглаживать острые углы, когда взгляды присутствующих решительно не сходились.
— Я много размышлял об это, Уджагорреснет — ты ведь помнишь, я тоже старался овладеть тайнами медицины в храмах — откусывая финик продолжил Пифагор — в твоей шутке несомненно есть зерно истины. Всё стремится к форме. Представим на миг, что болезнь — лишь уродливая форма здоровья. Тогда задача врачевателя — помочь телу и душе несчастного вспомнить ее идеальную форму. Иногда для этого нужен скальпель Демокеда, чтобы удалить всё, что мешает такому воспоминанию. Иногда — травы, молитвы и ритуалы, чтобы напомнить телу о его связи с целым. Ну а иногда… — Пифагор задумчиво замолчал на мгновение — просто правильная пропорция покоя, движения и диеты, вычисленная по законам гармонии, не все из которых нам пока ясны…
— Возможно, ты прав — задумчиво ответил Уджагорреснет — и уже довольно скоро в Элефантине, перед лицом неизвестности, мы сможем проверить это. Демокед может резать, ты — вычислять, ну а я — я буду искать причину по-своему. И посмотрим, чей метод вернёт Маат…
— Согласен. Практика — вот критерий истины — в голосе Демокеда впервые мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Но все же, пока жизнь убедительно не докажет мне обратного, моя истина останется материальной — гордый юноша поднялся и удалился от стола, вежливо поклонившись своим спутникам, еще не завершившим трапезу.
— Прости его за горячность — начал Пифагор, когда шаги юноши затихли, — он молод и боится абстракций, потому что они уводят от боли, которую он поклялся облегчать. — Все мы были в его возрасте, многие были так же горячи…
Уджагорреснет промолчал, пережевывая пищу и с минуту они помолчали, расслабляясь под мерный плеск весел, несущих барку по Нилу.
— Скажи, Пифагор, ты чувствуешь, как с годами ум становится медленнее, а мир вокруг, словно бы сложнее? В юности все казалось таким простым, однозначным…
— Мы оба с тобой приближаемся к возрасту акме[20] — наивысшего расцвета всех сил, как считаем мы, греки — развел руками Пифагор и улыбнулся — эпоха великих свершений для нас лишь начинается… Накоплены опыт и мудрость, а силы еще не покинули наши тела…
— Ты прав, наивысшему расцвету — самые трудные испытания — мрачно ответил Уджагорреснет, поднимаясь из-за стола.
— Так было, так есть и так пребудет — рассеянно пробормотал Пифагор, согласно кивнув.
Изумрудные берега сменились золотисто-охристыми. Впереди, разрезая горизонт, маячили гигантские силуэты — колоссы Аменхотепа, что сторожили некрополь у древних Фив.
Сам город открывался не сразу. Сначала, в неровной утренней дымке мелькнули вершины храмов и обелисков. Золотые верхушки их — пирамидионы — сверкали в лучах утреннего солнца, отражаясь и бликами заигрывая с водами Великой реки. Живой, пробуждающийся город на восточном берегу уже начинал шуметь, резко контрастируя с молчаливым берегом западным — громадным городом мертвых.
Уже на три века утратив статус столицы, Фивы оставались древнейшей духовной твердыней всего Египта. Здесь, в сердце культа Амона-Ра, всё ещё копились несметные сокровища храмов. Однако, тонко чувствуя политические ветры, теперь могучие когда-то жрецы Амона предпочитали тихо торговаться с фараонами и жрецами Саиса, не рискуя бросать им открытый вызов.
Величие Фив казалось подавляющим, но уже застывшим, окаменевшим в былом величии. И пусть сверкавшие словно иглы вершины обелисков пронзали само небо — оракул Амона уже давно молчал о больших делах в государстве. Словно гигантский мавзолей великого прошлого, Фивы давили древностью, напоминая о смерти и вечности. Даже воздух здесь казался гуще. Наполненный запахом ладана и тихим ропотом тысяч паломников, чьи шаги за сотни лет сточили камни священных аллей, воздух здесь был тяжелым.
— Почему фараону не безразличен такой крохотный уголок, как Элефантина? Направить Верховного Жреца, своего чати так далеко… — Пифагор удивленно спросил Уджагорреснета, когда впервые за несколько дней плавания они сошли на берег.
— Все дело в нубийцах — развел руками Верховный Жрец. — Ты знаешь, должно быть, что отношения египтян с неграми никогда не были простыми… — он презрительно сморщился. — Не раз уже случались трудности у Южных Врат, исчезали целые гарнизоны…
— Исчезали? — удивился всегда открытый самым невероятным историям Пифагор.
— В этом нет загадки — они просто уходили в Нубию, в очередной раз не получив жалованья — иронично парировал Уджагорреснет.
Пифагор понимающе улыбнулся и развел руками.
— Сейчас обстоятельства выглядят лучше, но так было до всех тех странных смертей, что обрушились на Сиену. Если боги оскорблены и наказывают нас за что-то — проблемы станут множиться. И тогда… кто знает, не решатся ли нубийцы на реванш…? Страна Куш коварна… А в свете новостей об успехах Кира — никому не хотелось бы усугублять проблемы на границах нашей земли…
— Теперь я понимаю — кивнул Пифагор — конечно, сейчас все взволнованы и много говорят о персах — он поджал губы — впрочем, сложись все иначе, я не оказался бы в Саисе вместе с Поликратом, и не повстречал старого друга…
— А почему ты все же приплыл с ним? Неужели такой человек, как Поликрат, внушает тебе уважение? — Уджагорреснет внимательно посмотрел на Пифагора, пытаясь прочесть на его смуглом лице истинные мысли.
— Ты будешь смеяться, Верховный Жрец, услышав правду — беззаботно расхохотался Пифагор в ответ. — Но только так я понял, что смогу сбежать и улизнуть от его докучливого внимания!
— Докучливого внимания? — Уджагорреснет удивился — Поликрат склонен к философии? Никогда бы не подумал…
— Нет, конечно, но он страстно возжелал видеть меня своим советником — смутился Пифагор — только представь, такой пират, как Поликрат, грабящей без разбору врагов и друзей, с советником вроде меня при дворе! Абсурд! Вот уж с кем у меня никогда не сложится гармонии…
— Да-а, ваш тандем затмил бы все мои разногласия с Амасисом — смеясь согласился Уджагорреснет.
— Желание все контролировать… — представь только, он взял под арест мое имущество на Самосе, чтобы я не сбежал от него — хмыкнул Пифагор — но он не знает, что деньги для меня ничто и я обрету их везде, где бы ни оказался! Просто с острова я не смог бы уплыть никуда — его корабли повсюду преградили бы мне путь, словно беглецу — это так унизительно… — Пифагор поморщился — но даже этот безумец не сможет контролировать каждый корабль, что выходит из портов Мемфиса, Фив или Саиса… — здесь у него нет власти!
— Мудро! Так после возвращения из Элефантины, если оно нам предстоит, ведь завтрашний день никому не ведом, ты не отправишься обратно на Самос? Куда же понесет ветер греческого мудреца? — рассмеялся Верховный Жрец.
— У меня есть идеи — коротко ответил Пифагор, — и я клянусь всеми богами, что напишу тебе оттуда, когда судьба даст передышку, ну а пока, не оскорбись, что не раскрою тебе всех своих тайн и замыслов… — Пифагор обезоруживающе улыбнулся.
Встретившись с номархом и жрецами Амона, Уджагорреснет обсудил все важные вопросы и велел немедля разослать ту почту, что накопилась на корабле в долгие часы его работы, пока спутники безмятежно дремали под навесом в полуденный зной. Десятки рабов, суетясь, таская тюки и корзины, спешно пополнили запасы на кораблях небольшой флотилии и, барка Амона еще не исчезла за горизонтом на Западе, когда корабль Уджагорреснета вышел из порта Фив. До первого порога, где с незапамятных времен расположилась оживлённая Сиена и форт на острове Элефантина, оставался не слишком долгий путь.
С каждым часом путешествия по Нилу воздух становился все суше. Власть Красной земли здесь крепла, а ветры, гонимые из нубийской пустыни, обжигали дыхание и иссушали кожу. Все умащали тела оливковым маслом, чтобы сохранить кожу от иссушения, но даже так приходилось почаще оставаться в тени.
Желтые и рыжие пейзажи безжизненных скал и песков, были здесь привычны и с обеих берегов теснили плодородный Нил, проложивший себе путь даже там, где жизнь, казалось, замирала. Само небо было выше и светлее, а солнце жгло так сильно, что в полуденное время казалось, будто Ра разгневан и в наказание шлет бесчисленные ядовитые стрелы, заставляя всякую тварь укрываться от них, чтобы спастись. Лишь бездонные запасы гранита, которым природа щедро наделила этот край и который так и называли — сиенитом, да еще богатые торговые пути, несшие роскошь черного дерева, слоновой кости и редких минералов из страны Куш, оживляли этот тяжелый для жизни край.
Где-то там, посреди песков, гранитных скал и палящего зноя, нашла вечный покой и одна из могил Осириса — Абатон — место, куда во веки веков не должна ступать нога смертного.
Иные, и было таких немало, искренне верили, что между карьерами Сиены и островом Элефантина находятся две горы, а между ними — два истока Нила, один из которых шлет воды Великой реки на север, в сторону Дельты, а другой на юг — к эфиопам и нубийцам.
Бог Нила Хапи жил среди этих скал, мертвенной желтизной окружавших первые пороги. И кто как не он регулировал разливы в Верхнем Египте. Лишь милостью Хапи Нил кормил весь народ Египта, так что хотя бы и ради щедрых жертв ему и Осирису, тысячи лет стоило терпеть любые неудобства. Гранит же, золото и множество других ценностей лишь делали жизнь здесь чуточку более сносной. Быть может и являясь той благодарностью богов, что они шлют своим послушным почитателям.
Первым, что поразило Уджагорреснета и его спутников, стоило кораблю приблизиться к Сиене — был запах. Не привычный букет Нила — рыбы, ила и цветущего тамариска встретил их в этом далеком крае. Не сухой, почти неразличимый самым острым обонянием запах раскаленных скал и песков, но сладковато-гнилостный смрад окутал здешние пространства. Вонь гниющего мяса, человеческих испражнений и дыма тлеющих трав, что обильно жгли в отчаянных попытках задобрить богов и прогнать злых духов местные жрецы.
Город у Первого порога, вечно шумный от голосов нубийских торговцев, криков погонщиков ослов и звона медных инструментов ремесленников, сейчас, казалось, лежал в оцепенении. Воздух в нем был влажным, затхлым, словно и он тоже был способен умирать и разлагаться под палящим солнцем, вобрав в себя все зловония и теперь источая ужасающий смрад.
Сиена встретила корабль Верховного Жреца замершим портом и вереницей пустынных улиц. Местами лежали раздувшиеся тела городских нищих, густо облепленные мухами. Одни тела лежали скрюченными в тени домов, другие — прямо на дороге, будто сон настиг их на ходу — страх охватил жителей и не нашлось желающих доставить их мертвые тела в Дом Смерти, чтобы подготовить в последний путь.
Осторожно пробираясь по улице в сопровождении бессмысленной в такой пустоте стражи, Верховный Жрец, Пифагор и Демокед с ужасом смотрели на постигшую древний город катастрофу. Редкие люди мелькали, но прятались в тени у зданий, спеша по своим делам и казалось, даже опасаясь говорить друг с другом.
Возле таверны, где еще недавно, наверное, теснились множество торговцев, выпивая вино и играя в сенет[21], прислонившись к стене спиной лежала девочка. Едва ли старше девяти лет, истощенная, она была одета в один лишь заляпанный калазирис[22] и казалась мертвой, так что лишь зоркий взгляд Верховного Жреца усмотрел, как мелко вздымается ее грудь, выдавая еще теплящееся в теле дыхание.
Уджагорреснет подал знак и молодой врач из «Дома Жизни» — Пасер — осторожно подошел, чтобы осмотреть ее. Девочка действительно не была мертва, но не раскрыла глаз и никак не подала виду, что слышала или почувствовала присутствие кого-то рядом. Ни мольбы, ни стонов, что так часто можно услышать от калек и больных на улицах городов — лишь частое дыхание и закрытые глаза, словно она находилась где-то между миром мертвых и живых.
Внимание Уджагорреснета привлекли узлы, раздувшиеся возле ее тонкой, грязной шеи. Неестественно большие, словно яйца какой-то птицы, узлы казались твердыми, резко выступая под тонкой, натянутой кожей.
Подойдя ближе и глядя на опухшие веки несчастного ребенка, Уджагорреснет отстранил Пасера и присел рядом, осторожно приподняв ее веки. В уме Верховного Жреца мелькнула идея посмотреть, будет ли движение зрачка выдавать жизнь в этом теле так же ясно, как дыхание, но увиденное заставило его в ужасе отшатнуться.
Глаза девочки, мутные и затянутые пеленой, не смотрели никуда, словно их испепелило солнце. Серая пленка, такая плотная, что зрачок под ней был едва различим, пропиталась кровью.
Демокед и Пифагор присели рядом, чтобы также внимательнее рассмотреть первого живого больного, ведь по трупам уже нельзя было понять ничего.
Несмотря на яркий свет, зрачок несчастной не изменил своих размеров, как всегда бывает у мертвецов. Но тощий живот под грязным одеянием продолжал упрямо вздыматься и это сочетание признаков живого и мертвого в одном тщедушном теле поставило в тупик всех троих.
Это не было смертью. Какое-то жуткое подобие жизни, словно ушедшей вглубь, за порог доступного глазу врачей. Казалось, душа девочки еще не выпорхнула птицей и не покинула тело, но погрузилась в какие-то тёмные, глубинные колодцы, оставив на поверхности лишь пустую, хотя и продолжавшую дышать оболочку.
— Глубокий сон, ведущий в объятия Осириса, — прошептал Уджагорреснет, вспоминая старые тексты, найденные в архивах Саиса.
Пифагор и Демокед угрюмо молчали, пораженные увиденным также, как и Верховный Жрец. Неизвестность пугала и сбивала с толку, а страшные проявления невидимого врага давали слишком мало подсказок о том, с чем им предстояло столкнуться.
— Гармония чисел, Пифагор? Скальпель, что уберет первопричину болезни, Демокед? — Уджагорреснет мрачно улыбнулся, поднимаясь и оглядывая своих спутников. — Ну что же, вы можете верить хоть в материю, хоть в абстракции, а пока что… — Верховный Жрец замолчал на несколько мгновений, будто собираясь с мыслями — пока что гнев богов видится мне самой вероятной причиной этого хаоса. Уйдет время, чтобы понять причины их гнева, но мы можем хотя бы попытаться восстановить порядок… Вы готовы попробовать? — глаза главного врача Египта блеснули нетерпением.