Согни спину перед тем, кто начальник твой, начальник твой в доме царя: будет дом твой превосходен по богатству своему, и ты укрепишь дом твой в доме царя: будет дом твой превосходен по богатству своему, и ты укрепишь дом.
На следующий день, еще прежде, чем священная барка Амона вынырнула из глубин, скрытых за горизонтом, Уджагорреснет уже был на ногах. Сонный раб привычно поднес ему выделанные золотом сандалии и, подавая их, пал на колени, прижав лоб к мраморному полу, застыв в позе покорности. А может даже и на миг заснув.
По пути к храму Нейт, дабы проследить за всеми церемониями смены одежд и натирания благовонными маслами статуи Великой Богини, Уджагорреснет нарочно приказал рабам нести его ближе к реке. Шелест камыша в порывах легкого утреннего ветра приятно ласкал слух, успокаивал ум и помогал сосредоточиться.
Продолжение беседы с фараоном не выходило из головы Верховного Жреца и, пожалуй, в ту ночь он спал совсем скверно. Неустанно перебирая аргументы, в невидимом сражении спорящих умов Уджагорреснет ворочался, не мог найти удобной позы и даже расшитые драгоценностями подушки, нежные, словно лепестки лотоса, в ту ночь не помогли ему набраться сил.
Солнце уже было высоко, когда, покинув прохладу храма Нейт, жрец отправился в тронный зал. Безумные попойки в компании греков и лихих людей сильно ослабили здоровье могучего прежде фараона, так что теперь он редко поднимался и возлагал на себя корону Обеих Земель раньше полудня.
Прохладный полумрак тронного зала приятно окутал тело, едва Уджагорреснет прошел через ряды охраны и нырнул под скрытый за толстым пологом свод. Восседая на роскошном кресле работы афинян, облаченный в греческие же хитон и гиматий[19] из тончайшей шерсти, Амасис держал в руке кубок, словно и не покидал зала со вчерашнего торжества. Вино было столь крепкое, что чуткое обоняние жреца уловило его терпкий запах, хотя он и остановился на почтительном расстоянии, положив руки на колени и склонившись в приветствии. По утрам старое тело фараона мерзло и требовало согревания, словно медленно покидавшая его плоть уже не могла согревать себя сама.
Облаченный в белоснежные одежды Верховного Жреца, с усыпанным драгоценностями воротником, шкурой леопарда на плечах и жезлом, Уджагорреснет выделялся на фоне хаоса инородных вещей и украшений тронного зала. Словно единственный символ незыблемой традиции в этом проросшем иноземными культурами пространстве, он едва не поежился, хотя давно привык к причудам фараона.
— Голова моя раскалывается, так что давай постараемся обсудить все коротко — разорвал почтительную тишину Амасис.
Глаза его щурились и даже не будь Уджагорреснет врачом, легко было заметить все последствия вчерашней ночи, неумолимо терзающие владыку Обеих Земель. Располневшее тело его опухло и даже лицо выглядело помятым, словно наместника бога на земном престоле всю ночью били палками.
— Поликрат вернется за ответом через месяц или два. Его флот получит право разместиться в Навкратисе, монополию на торговлю оливковым маслом, сколько-то там сотен тысяч дебенов ежегодно и, что он еще просил? — ах, да — никаких пошлин на все, что сбывают его суда! Откуда бы ни брался этот пестрый товар… — голос Амасиса прозвучал резко, но Уджагорреснет уловил едва заметную неуверенность — фараон не смотрел ему прямо в глаза, будто бы предпочтя созерцание своего перстня. Глаза его щурились — яркий свет терзал их.
— Итак, хорошо! — не дожидаясь ответа продолжил он. — Корабли Поликрата укрепят щит Дельты. А ты составишь текст декрета для торжественной церемонии нового союза и храмовых архивов, хорошо? Чтобы всё выглядело… правильно — фараон наконец поднял глаза и требовательно взглянул на жреца мутноватым взором.
Несмотря на усталость, быстрый ум Уджагорреснета молниеносно подсчитал то громадное число убытков и трат, что сулили эти безумные приказы. На эти средства можно было бы за считанные годы возродить столь многое…! С трудом подавив волну гнева, поднявшуюся изнутри от очередных неслыханных привилегий эллинам, жрец завел руки с жезлом за спину и сделал шаг в сторону Амасиса.
— Укрепят щит Дельты, Великий Владыка, да продлится твое правление вечно? Или это окажется лишь удавкой, что затянется на горле нашей благословенной земли? — Уджагорреснет вложил всю силу воли, чтобы слова звучали тихо и благоразумно. — Древняя мудрость учит, что дом, воздвигнутый на песке чужеземных клятв, рухнет при первой же буре — поклонился Верховный Жрец. — Звеня же серебром и золотом перед Поликратом, мы покупаем не верность, но лишь время… И все то же, что продает сейчас нам — Поликрат с радостью продаст любому, кто предложит больше, когда Кир, или его наследник, повернут свои взоры к нашим берегам…
На обвисших щеках Амасиса мелькнул багрянец, но он тоже постарался не подавать виду, что разгневан. Оба знали, что разговор не будет простым, как и то, что нуждаются друг в друге. По крайней мере пока…
— Поликрат не будет один… Я не снимал с тебя обязанностей флотоводца, или ты позабыл о собственных кораблях? Пусть наш флот не так велик, как бывал, но в руках столь одаренного человека, в преданности которого «Великому Дому» у меня не может быть сомнений… — Амасис подкупающе улыбнулся, глядя прямо в глаза Уджагорреснету — А Кир? Что Кир? Сейчас он далеко! Он воюет где-то там, на востоке… Выйдет ли у него еще с финикийцами — то ведомо одним богам… В то время как презренные наёмники, как ты называешь их, когда уверен, что никто не слышит — здесь. Сейчас! Их копья остры, а корабли быстры. Алчность? Ты прав! Зато именно она и делает их предсказуемыми. Да, им нужны наши золото и хлеб! А что нужно этим…? — Амасис взмахнув рукой, указывая куда-то за пределы зала, в сторону района, где египетские вельможи любили строить свои роскошные виллы.
— Им нужна вера, фараон! Вера в то, что тот, кто сидит на троне — защитник Маат, а не мудрый смотритель за богатством чужеземных складов… — вкрадчиво и дерзко начал Уджагорреснет — отец благословенной династии, да пробудет она на троне вечно, Псамметих Первый, поднял Египет из пепла после ассирийского ига! Разве не опирался он на воинов из Саиса и Мемфиса, на сердца египтян, в которых смог зажечь пламя гордости? Он прогнал захватчиков, потому лишь, что верил в силу своей земли, в благую волю наших богов! Он надеялся вернуть нашей стране традиции Древнего Царства, когда порядок правил этими землями и наделял наш народ неслыханным могуществом! — глаза Уджагорреснета блеснули огнем гордости, словно он верил, что огонь этот способен воспламенить и мысли Амасиса — направить их на верный путь.
— Он также основал Навкратис и сам призвал греков, или ты позабыл об этом, жрец? — засмеялся Амасис — может быть мой советник слишком давно не осенял светом своего присутствия архивы в «Доме Жизни»?
Не поддаваясь на неуклюжую провокацию, Уджагорреснет улыбнулся в ответ и легко кивнул.
— Ты прав, великий, но кем были при нем греки? Пылью под ногами египтян! Грязная работа, самые тяжелые битвы — вот что было их уделом, а сейчас? Главные посты в армии заняты наемниками, готовыми предать нас в любой момент. Ты раздаешь им земли, веками принадлежавшие египтянам. Даешь неслыханные поблажки. В пьяном безумии они порой, вываливаясь из трактиров даже оскверняют наши храмы, но стоит лишь заговорить с тобой об этом, о Великий Владыка — всякий раз ты указываешь, как крепко привязал их золотом и как опасна станет наша жизнь без них! Вот если бы мы вдохнули жизнь в свой собственный народ…
— А собственный народ не предаст!? — жестко прервал фараон. — Ты правда веришь в святую верность египтян, жрец? — Амасис вспылил, тяжело поднимаясь с кресла. От резкого движения многие из подушек, в которых тонуло его грузное тело, посыпались на пол.
— Уж я знаю, о чём говорю! Я сам был одним из таких командиров! И да, я видел, как предают! — пылко продолжал фараон — не чужеземцы, а свои — египтяне! Они легко продадут своего командира за лишнюю меру зерна или повышение в чине. В то время как грек, как тот же Поликрат, продавая свою службу хочет получить плату целиком и сейчас. Так, чтобы контракт соблюдали. Он не надеется стать выше, чем это обговорено, ведь все условия закреплены изначально. И, по-моему, в этом есть и честь и чистота. А что же в душах моих соплеменников? Там грязь амбиций, трусость и память о том, как их прадеды еще лизали сапоги ассирийским наместникам! — Амасис с силой ударил кулаком по изогнутой ручке кресла. — Я не могу строить будущее на такой трясине!
Уджагорреснет вдохнул, пытаясь успокоиться и не давать понять, как грубые слова фараона задевают его собственную гордость. Собравшись с силами, жрец приготовился отвечать тихо, надеясь, что его самообладание поможет и Амасису не утратить контроль, доведя начатую беседу до конца.
— В твоих словах много мудрости, Великий. Но ты судишь, быть может, слишком строго. Да, всякий знает, что ты, да не будут слова мои во вред твоему величию, пришёл к власти на копьях верных тебе солдат. Даже сами боги могли бы видеть измену в каждом взгляде, окажись они на твоем великом троне, и было бы это лишь благоразумием… Но народ, армия… Великий Владыка, они ведь как тростник — гнутся туда, куда дует ветер из ворот «Великого Дома». Так дай им ветер гордости — наполни их паруса! Вложи в их руки оружие, изготовленное в наших мастерских, а не купленное у иноземцев! Помоги вернуть жрецам их прежнюю роль — учить не только молитвам, но и историям великих побед Рамсеса, Тутмоса и Псамметиха! Вместе мы сможем превратить царство из наёмной крепости во льва, которого снова станут бояться! А Поликрат…? Поликрат лишь костыль… Но страшен ли лев на костылях? Да ведь над ним посмеются сами боги…
— Лев… — Амасис хрипло засмеялся — лев уже стар, жрец. Его клыки сточились, а когти обломаны. И вот он уже не может охотиться сам. Зато может нанять стаю голодных, молодых шакалов, чтобы те рвали врага за него. Шакалы верны тому, кто кидает им мясо… А я кидаю его щедро! И тем обеспечиваю Египту покой вот уже четыре десятка лет. Богатство? Стабильность? Корабли привозят товары и войска — и все это моя заслуга, моя! Не жрецов! Разве это не может быть величием? Разве за все это процветание не стоит спустить иноземцам грязные сцены в пивных, да отписать какие-то второсортные земли вокруг Саиса…?
Уджагорреснет печально молчал. Великое его влияние на фараона в последние годы угасло и сейчас он ощущал лишь грусть, тоскуя по собственным неоправдавшимся надеждам, что теснили пылкий ум, когда он еще был молод и не думал о попранном мятежом Амасиса порядке. Видел в новом фараоне лишь сильного правителя, способного продолжать дела великого Псамметиха…
— Да не оскорбит ушей твоих, Великий Владыка, если я вновь скажу прямо — вздохнул Уджагорреснет — отдавая столь великие средства Поликрату — можем ли мы рассчитывать, что предай он нас — в казне все-таки найдется вдоволь золота и серебра, чтобы успеть отразить угрозы собственными силами? Я опасаюсь, Великий, что тратам нашим не будет конца… и в том можно ненароком углядеть, будто ты обеспечиваешь царству нашему не жизнь, но мумификацию перед торжественным погребением…
Брови Амасиса удивленно вскинулись, а глаза блеснули.
— Бальзамируя еще живое тело Кемет, собственная сила которого отнюдь не угасла, можно, когда придёт настоящий хищник, найти не льва и даже не шакалов, что бегут от охотников, если тех много, но лишь богато украшенный саркофаг, который легко вскрыть и разграбить… — пояснил Уджагорреснет.
Взгляд Амасиса вспыхнул гневом, но лицо исказила мука. Должно быть, страшная боль в голове действительно терзала его, а разговор утомил. Тяжело опустившись обратно в кресло, фараон вновь обратил свой потухший взор на перстень и тихо заговорил.
— Достаточно, пожалуй. Мы не станем сейчас продолжать этот бесплотный спор. Ты жрец. И врач. Твоё дело — боги и болезни. Сейчас я не приму твоих советов, но обещаю подумать над ними, ведь сделка все равно не состоится прежде, чем ты, поддержишь ее… Как Верховный Жрец и мой Казначей — ты сам знаешь правила! Сейчас у меня есть дело, быть может, вполне достойное твоего блестящего ума. Ты ведь хочешь помочь родной земле, не правда ли…?
Едва заметно, Уджагорреснет с облегчением выдохнул. Слова его были дерзки и даже главный советник фараона должен был помнить о грани, пересекать которую опасно.
— Да, Великий Владыка — всегда. В чем же состоит задача, исполнить которую станет для меня великой радостью и честью?
— Рассказывают, будто на юге, близ Сиены и Элефантины, в номе Та-Сети, люди тысячами умирают от странной хвори — спокойно начал фараон. — Засыпают, чтобы уже никогда не проснуться. Об этом мне написали многие и поверь, письма их страшны — я передам их тебе… Быть может это гнев богов? А может что-то не так с их телами? Как мой близкий друг скажи, кого еще я мог бы решиться отправить, дабы навсегда разобраться с такой напастью? Ты помнишь о нубийцах? Южные Врата в нашу великую землю не должны оказаться чересчур ослабленными паникой и этим… неизвестным прежде мором… — мало ли что придет в голову презренным варварам страны Куш — упаси Нейт…
Уджагорреснет задумчиво молчал. Ум врача перебирал туманные симптомы, но не смог припомнить ни одной болезни, способной заставлять заснуть навеки сразу множество людей.
— Возьми своих лучших лекарей из «Домов Жизни», но не только их… — лицо Амасиса осветила лёгкая улыбка — я также поручаю тебе взять двоих греков — того врача, Демокеда, которого так расхваливал вчера Поликрат, ну и Пифагора… С ним то ты, кажется, и сам давно знаком. Может быть они помогут тебе взглянуть на эллинов добрее, видеть в них не только зло…? Ведь и греки бывают не только пьяными богохульцами… — улыбаясь заметил Амасис.
При упоминании друга юности и единственного грека, что не был противен сердцу Уджагорреснета, лицо его осветила ответная улыбка.
— Я займусь этим, Великий Владыка! — поклонился он Амасису.
Опасный разговор миновал, и оставалось надеяться, что на время отсутствия Великого Жреца передумать может сам Поликрат. А может и воля богов сложит события так, что никогда не придется возвращаться к этой теме. Ведь кто из смертных способен ясно знать, что принесет ему завтрашний день?
Белые одежды Верховного Жреца слились с полосой света от высокого окна, а затем исчезли за плотным пологом. Уджагорреснет покинул тронный зал, но Амасис еще долго смотрел ему вслед, вновь и вновь теребя перстень.
— «Сорок лет, подумать только — а в глазах людей вроде Уджагорреснета я так и не сумел стать полноправным фараоном…» — задумчиво прошептал он себе под нос — «и пусть таких совсем немного… Пусть даже таких как он больше не существует вовсе…».
На миг, в глубине цепкого, усталого взгляда Амасиса мелькнуло нечто, похожее на сомнение. Новый приступ головной боли, сильнее прежних, заставил фараона застонать и отвлек от мыслей о возможном заговоре.
— Ах если бы жрец уснул и не проснулся, воюя с проклятиями Сета у Южных Врат — все стало бы настолько проще… — задумчиво пробормотал фараон. — Но без него так мало людей, доверить которым можно хоть что-то требующее разума… Просто мне, пожалуй, стоит и дальше держать его на коротком поводке… — фараон хлопнул в ладоши и слуги немедленно подбежали к нему, чтобы обмахивать опахалом. — Уджагорреснет… — бормотал Амасис. — Ты бесценен и опасен одновременно… Ну почему же ты, владея разумом, что превосходит других смертных, остаешься таким невыносимым… — Морщась и кряхтя, Амасис залил кольнувшее его сердце недоверие глотком крепкого вина и совсем скоро весь разговор вылетел из его страдающей головы.
Гнев богов, люди засыпают, чтобы не проснуться никогда — шагая по мраморным плитам храма Нейт, Уджагорреснет прокручивал в голове слова Амасиса о несчастье, постигшем Элефантину — быть может записи древних могут приоткрыть завесу и подсказать верный путь? Надо бы навестить архив… — решил Верховный Жрец.
В обширных землях Кемет, Сиена и Элефантина были далеко на юге, раскинувшись в пограничной окраине с землями нубийцев. Островное местоположение города превосходно защищало его, также служа перевалочным пунктом для множества речных торговцев. Тут, у первого порога Нила, проходили водные пути, насыщавшие владения фараона слоновой костью, эбеновым деревом, золотом, мрамором и редкими минералами, которыми так славятся южные края.
Воздух в архивах Дома Жизни был не таким, как в остальном Саисе. Здесь он не колыхался от ветра с реки и не бы дрожал от городского гула. Воздух стоял неподвижно, густой и сухой, пропахший пылью веков и заметным лишь самому острому обонянию, древесно-пряным запахом тлеющего папируса — ароматом памяти Египта. Сюда, в этот полумрак, прорезаемый лишь узкими лучами из верхних световых колодцев, Уджагорреснет пришёл не как Верховный Жрец, но как врач, неожиданным приказом фараона загнанный в тупик неизвестности. Подчерпнуть мудрости предков и постараться отыскать нить, ведущую к решению. Ведь всякий знает, что верное решение есть всегда — его лишь нужно отыскать.
Разговор с Амасисом все еще жёг Уджагорреснета изнутри, словно раскалённый шар самого солнца, поселившийся в душе жреца.
— Греки… Всегда греки. Как будто в самих египтянах не осталось ни ума, ни силы, ни мудрости — Уджагорреснет отряхнул с плеч невидимую пыль дворцового унижения и приступил к поискам.
На длинных деревянных стеллажах, уходящих далеко в темноту, словно в бесконечность, покоились свитки. Стопками лежали пожелтевшие от времени таблички из застывшей навеки глины, хранящей записи прошлого. Здесь покоились отчёты о разливах Нила за последние триста лет, списки жертвоприношений, трактаты о звездах, рецепты бальзамирования, медицинские записи, сборы с номов и тысячи других, самых малых и самых значительных сведений, что веками накапливали жрецы. И где-то здесь, среди густой массы знаний, почти всегда бесполезной, хранился, возможно, и ответ о загадке смертей на юге…
Методично и неторопливо, опираясь на опись, составленную ещё при его предшественнике, Уджагорреснет начал смотреть на документы и свидетельства. Можно было бы, конечно, отправить сюда дюжину жрецов, чтобы они копались сами, но ритуальная эта работа сейчас позволяла успокоить ум.
«Южные врата». «Недуги южных областей». Болезни нубийцев». «Элефантина. Записи лекарей гарнизона». Пальцы жреца, привыкшие к тонкой работе со скальпелем и иглой, с почтительной осторожностью листали хрупкие свитки древних папирусов.
«Лихорадки, опухоли, глазные болезни…» — он читал описания симптомов: «жар, жгущий как огонь пустыни», «суставы, наполненные камнями», «живот, что натягивается, словно барабан».
Час сменился другим. Лучи солнца поползли по стене, осветив танец бесчисленных пылинок, вращающихся в густом воздухе архива. Усталость накатывала волной, смешиваясь с горечью — ничего…
Уджагорреснет осторожно отложил очередной свиток и потянулся к стопке деревянных табличек, сваленных в углу ниши, — необработанные записи, черновики, записи поставок для давно отшумевших праздников. Механически перебирая их, жрец почти не всматривался в кривые символы, навеки запечатлевшие в материи суету прежних поколений.
«Непреодолимая тяга ко сну, ведущая прямиком в объятия Осириса» — древний папирус, столь хрупкий, что края его уже обломались, привлек внимание уставшего жреца. Описания симптомов удивительно совпадали со сказанным фараоном, но никакого секрета свиток не хранил.
«Лечения тому нет, сквозь сон вступивший на дорогу к Осирису отправляется в Страну Заката неизбежно, но щедрые дары Амону могут вернуть его, если то будет угодно богу» — так кончалась запись безвестного целителя, записавшего это более двух веков назад.
Разочарованно отложив свиток Уджагорреснет потянулся и услышал хруст собственных позвонков — спина Верховного Жрец затекла и неприятно ныла. Разминая тело, правой рукой он ненароком задел шкаф и, от легкого удара по старому дереву, на мраморный пол соскочил кожаный футляр — небольшой и столь гладкий, будто его тщательно полировали.
Перевязанный льняным шнурком, он был плотно закрыт глиняной печатью Нейт. Взяв в руки и присмотревшись внимательнее, Уджагорреснет с удивлением понял, что ему не показалось и он в самом деле видит отпечаток перстня своего предшественника.
Верховный Жрец Нейт Хорнеджиртеф, служивший еще при свергнутом Априи, часто работал здесь. Не обладая дарованиями врачевателя, не отличаясь и особенным мастерством в придворных интригах, он предпочитал тишину архивов. И несмотря на то, что столь высокое положение оказалось бы слишком шатким для каждого, кто чужд тонких игр двора, Хорнеджиртеф был любимцем Априя, искренне уважавшего его за педантичную точность. В руках жреца Нейт на любую неурядицу, которые, словно мухи, обильно кусали тело царства, всегда находилось элегантное решение.
Усталость от рутины мгновенно улетучились, взбодрив Уджагорреснета. Так не хранили простые хозяйственные записи. Что же записал его предшественник, оставив нечто важное в далеких углах архивов?
Верховный Жрец взял в руки футляр, ощутив под кожей твёрдую, прямоугольную форму. Льняной шнурок развязался легко, словно всегда ждал прикосновения его пальцев. Едва Уджагорреснет сломал засохшую печать, в руку ему выскользнул небольшой лист папируса, свернутый в тугой рулон. С шелестом он осторожно развернув его и с теплой радостью на сердце увидел знакомый почерк. Мелкий, убористый, с элегантными завитками иероглифов — почерк Хорнеджиртефа, его старого учителя и предшественника на посту Верховного жреца не мог быть спутан ни с каким иным. Дрожащая линия последних символов выдавала, что писал он в глубокой старости, когда рука уже плохо слушалась Хорнеджиртефа.
Уджагорреснет придвинул свиток поближе к лучу света и принялся читать. Ожидания быстро подтвердились — это не было хозяйственной записью, но не было и официальным документом. Скорее, личной заметкой — исповедью, словно брошенной в бездну времени просто так — на всякий случай.
«…и видел я сегодня отрока, что привел ко мне номарх Бубастиса, дабы снискать на того благословения Нейт, Великой Матери нашей. Служение мое, да узрят боги, что было оно честным, подходит к концу. Глаза уже застилает пелена вечности, но зрение души моей стало лишь острее. Смотрел этот юноша соколом. Не тем, что вырастает в клетке рыночного торговца и привык к подачкам с чужого стола, утратив природную гордость. Но тем, диким, что помнит зов пустыни и высоту небес. Черты его — чистый отзвук «Великого Дома», как видели мои глаза на рельефах во святая святых.
Вспоминаю тайный брак дочери Псамметиха — Исиднефрет — сестру Нитокрис, что позже прозвана была божественной супругой Амона. Девочку, совсем юную, отдали в Бубастис за сына номарха не по любви, но по мудрости — укрыть искру династии от ветра смуты. Да считается она и впредь погибшей, дабы не постигли ее род ужасы и злодеяния прежде, чем наступит верный момент, который пошлют сами боги. Узурпатор, да не назову я его имени всуе, не знает о семени этом, и давно считает его бесплодным. Глупец! Не ведает он, что семя, лишённое трона, может пустить корни в самой почве народа и стать крепче любого дворцового растения. И до поры, что определят боги, пускай же ведомо это будет лишь мне, ведь я стар и скоро уплыву на Запад…
Записываю здесь, среди бумаг о болезнях и наводнениях, ибо кто станет искать живую воду средь записей о тлене прошлого? Пусть Нейт хранит эту тайну, укрытую в дальних углах ее чертогов. И пусть мудрые боги направят того, кто вопреки всему найдёт её, когда трон вновь затрепещет от немощи и ошибок Владыки Обеих Земель. И открылось мне, что случится это скоро.
Даст ли мне Нейт дожить до того дня? Навряд ли — как и у всего на этом свете, у милости Матери Нейт есть свой предел. Но истина не должна умереть вместе со стариком и я надеюсь…»
Дальше текст обрывался, словно кончились чернила, или же силы в тот день оставили старого Хорнеджиртефа.
Опустив руки с папирусом, Уджагорреснет, казалось, перестал дышать. В ушах Верховного Жреца стоял гул, как бывает в минуты сильных переживаний, заглушающих дыхание сердца. Чтобы убедиться в том, что глаза не играют с ним, Верховный Жрец перечитал текст ещё раз, а затем ещё. Каждое слово вбивалось в сознание, словно прожигая его раскалённым клинком.
Дочь Псамметиха… Исиднефрет… Бубастис… искра… сокол… семя Псамметиха…
В память Верховного Жреца ворвалось лицо спасённого юноши — Петубаста. Высокий лоб, прямой нос, особая форма черепа, которую не мог не отметить опытный взор врача. Тогда, в миг, что юноша уже готовил свою лодку, чтобы уплыть на ней в страну Вечного Заката, Уджагорреснет не придал редкому благородству его облика большого значения. Теперь же, прижав дрожащие пальцы к вискам, он мысленно накладывал всплывающее в памяти лицо на профиль Псамметиха Первого, что видел всякий день на храмовой стеле. Совпадение линий не было абсолютным, но все же чрезвычайно очевидным. Как очевидным становился и весь смысл метафор старого жреца, записавшего свои тайны, чтобы оставить их здесь, среди груды никчемных отчетов.
Потрясенный и растерянный, Уджагорреснет сидел в луче света, пока пыль медленно оседала на его плечи. Внезапное знание ударило в него не восторгом, но ужасающей тяжестью.
Он спас не просто жизнь сына вельможи — сам того не зная, он вытащил из грядущего небытия живой символ — последнюю незапятнанную ветвь саисской династии. Как вытащил сам Псамметих Египет из кабалы покорного данника ассирийцев и других царств, что оказались сильнее…
Затоптанная мятежником Амасисом династия на глазах Уджагорреснета оживала, вновь засияв надеждой. И теперь он, Верховный Жрец Нейт, как и его предшественник, стал невольным хранителем этой тайны. Возможно, самой опасной тайны в Обеих Землях!
Резким движением, почти инстинктивным, он свернул папирус, сунул его обратно в футляр и пихнул за пояс, укрыв под складками жреческого платья. Кожаный уголок впился в бок, с каждым движением напоминая о своём присутствии.
Всё изменилось. Эпидемия в Элефантине, спор о греках, даже ядовитое презрение к Амасису — всё отступило на второй план, стало лишь фоном. Как много он думал о переменах, как долго гадал, когда придет время для решительных перемен… В центре мира тяжелых дум Уджагорреснета теперь встал юноша с тихими глазами, быть может, вовсе не подозревавший, кто он на самом деле…
«Нужно немедленно увидеть его» — твёрдо решил Верховный Жрец — «сейчас! Не как врач своего пациента, а как… как что? Наставник? Заговорщик? Пророк?» — Он ещё не знал.
Ясно было лишь то, что нельзя оставаться среди мёртвых свитков, пока живое воплощение Маат, наследник династии, беспечный и ничего не ведающий находится в нескольких комнатах от архивов.
«Выжил ли он? Не забрали ли боги его юную душу? На то их воля и никакое искусство врачевателя не встанет на их пути» — Уджагорреснет почувствовал, как от вспыхнувшего волнения увлажнились его руки и, в задумчивости, он небрежно вытер их об одеяние Верховного Жреца.
Невольно ускоряя шаги, он направился к выходу из архивов. Его тень, гигантская и колеблющаяся, скользила по пыльным стеллажам, наполненным мудростью мёртвых. Уджагорреснет затушил светильник, погрузив архив обратно в царство сумерек, нарушаемых лишь тонкими лучами из щелей под потолком. Затем шагнул в коридор и зашагал быстрым, почти бегущим шагом, но не к выходу из храма, а вглубь — в жилые покои где сейчас, как он надеялся, оправлялся после тяжелой ночи Петубаст.
Тяжесть документа у пояса жгла, как раскаленный уголь. Жрец нёс не просто сведения — он нес тайну. На миг ему показалось, что он несет само будущее. И первый шаг в это будущее он должен был сделать прямо сейчас. Поглядеть в глаза того, кого случай, или мудрая воля богов, о которых говорил Хорнеджиртеф, вверила в его искусные руки врача.
Покой Петубаста в гостевых комнатах храма Нейт при «Доме Жизни» был просторным и прохладным. Сквозь решётчатое окно под потолком лился мягкий вечерний свет, отблесками ложась на каменный пол и ложе, где отдыхал измученный юноша. Воздух пах лекарственной мазью из меда, жира, толчёного лазурита и множества других редких ингредиентов — её запах Уджагорреснет узнал бы среди тысячи других.
У порога Верховный Жрец на миг остановился и его взгляд скользнул по неподвижной фигуре. Грудь Петубаста ровно поднималась под тонкой льняной простыней — это было хорошим знаком. Но сейчас Уджагорреснет видел уже не просто спасенного пациента из семьи знатного сановника — таких он врачевал и прежде. Сотни их прошли через него, обогащая карман и выковав репутацию первого целителя Египта. Сейчас же взгляд Уджагорреснета был другим, словно он созерцал редкую, важную реликвию.
Пробудившись от взволнованных шагов жреца, Петубаст приоткрыл глаза. Взгляд юноши был ясным, без лихорадочного блеска, так часто сообщавшего о неудачном лечении.
— Великий… — он попытался приподняться.
— Лежи! Лишние движения могут навредить тебе — ты ослаблен — спокойный голос Уджагорреснета прозвучал еще прежде, чем юноша успел приподняться.
Жрец подошёл ближе, поставив на низкий столик футляр с инструментами. Искусно украшенный драгоценными камнями, он был сделан из черного дерева. Достав небольшой алебастровый сосуд с маслом, перемешанным с толченым малахитом и сурьмой, Уджагорреснет, как и во время операции, выставил его у ложа, откупорив мягкую крышку. Воздух наполнился ароматом благовоний — для придания чистоты. Два пузырька со смолами ладана и мирры расположились там же, рядом. Стоило жрецу разжечь их, как комнату окутал густой бальзамический запах, сладким дымком пощипывающий нос.
— Этот благовонный дым отгоняет злых демонов, что могут потревожить твой покой — ответил Уджагорреснет на немой вопрос в глазах юноши — дай я оценю получившийся шов. Демон постигшего тебя воспаления изгнан, но еще неведомо, не поселились ли в тебе иные, когда я разверз твой живот. Подобное всегда очень опасно…!
Тонкие пальцы жреца, привыкшие и к священным жестам и к хирургической точности, легли на пропитанную мазями повязку. Осторожно развязав её, Уджагорреснет обнажил длинный, аккуратный разрез, искусно скрепленный льняными нитями. Кожа вокруг была ярко красной, но не багровой, не синей и, кажется, даже без гноя — молодое тело благодатно принимало исцеление.
Медленно, следуя ритуалу, предписанному в древних папирусах мудрых предков, Уджагорреснет начал обработку.
Обмакнув чистую льняную ткань в едкий щелок, он аккуратно протер рану и, промокнув ее вновь сухой чистой ветошью, нанёс новую порцию мази — для охлаждения и защиты. Привычные движения его были механическими, точными, хотя в уме шумела буря.
Этот текст, эти знания, полученные из исповеди Хорнеджиртефа… Этот профиль на стеле — о да, он невероятно похож…
— Отец говорил, ты величайший врач со времён Великого Имхотепа, — тихо сказал Петубаст, наблюдая за его работой. — И так же как Имхотеп — ты советник Великого нашего фараона, да живет он вечно…
— Врач — лишь инструмент в руках богов, — мягко улыбнулся Уджагорреснет, не отвлекаясь от раны. Нащупав в футляре несколько подходящих амулетов, он положил их рядом с юношей на ложе. Пустая формальность, возможно, но кто знает? Искусство — традиция — и всякий ритуал требует завершенности. Верховный Жрец отложил все лишнее и склонился над раной, тихо шепча слова заклятия:
— Привет тебе, глаз Гора, богиня-змея Рененутет верхом на боге. Он придал свой блеск Ра, перед девяткой богов. Исида, богиня, вышла — дано ей ликование пред Гебом. Берегись ее! Спасайте его от тебя покойника и покойницы. Я — этот Тот, врач, глаза Гора, боровшийся за отца своего Осириса, пред Нейт, госпожой жизни и ее служанками. Добро пожаловать, глаз Гора, да устранен будет Сет и другой противник, что противостоит тому, что лечу я и тому, что под пальцами моими…
Юноша благоговейно молчал и, казалось, даже перестал дышать, проникаясь священным трепетом перед неясными, могущественными текстами.
— Как ты себя чувствуешь? Есть ли боль, когда ты дышишь глубоко? — обеспокоенно спросил Уджагорреснет, когда необходимое заклинание было прочитано.
— Нет, не очень… Только тяжесть. И неловкость — я отнял у тебя столько бесценного времени… — юноша смущенно отвел глаза.
— Я не соглашусь с тобой, Петубаст! Время, потраченное на жизнь — не может быть потерянным — Уджагорреснет поднял глаза и пронзительно взглянул на юношу.
Обработка раны была окончена и теперь он вновь бинтовал ее льняными полосками.
В смущённых, тёмных глазах Петубаста не было ни капли сознания своего царского происхождения. Только благодарность и усталость, присущая всякому выздоравливающему, когда опасный час миновал.
«Он действительно мнит себя лишь простым сыном управляющего небогатого нома…» — подумалось Уджагорреснету.
Петубаст напряженно молчал. Пальцы его нервно теребили край простыни, словно он не решался на что-то.
— Великий Жрец, дозволено ли мне задать тебе вопрос не о собственной болезни? — наконец выдохнул он.
— Конечно. Говори, что на твоем уме?
— Когда я был между жизнью и смертью, мне чудились странные голоса. Не богов — людей. Отец и, я не знаю, ещё кто-то… Они говорили о долге. О какой-то тайне нести которую мне суждено, но нельзя о ней говорить… Жрецы уверяют, будто сны бывают пророческими. Открой, так ли это? Может, я просто слышал эти слова в детстве и не запомнил ясно?
Пораженный неожиданностью вопроса, Уджагорреснет помолчал, собираясь с мыслями. Если верный момент, о котором писал его предшественник, в самом деле существовал — он должен появиться куда позже — не сейчас…
— Когда боги хотят послать нам нечто важное — они часто посылают это в наших снах… — уклончиво и тихо ответил Верховный Жрец и на миг в его глазах мелькнуло беспокойство — «Может быть он все-таки знает…?»
— Мой отец всегда чего-то боялся — продолжил юноша, понимающе кивнув — и за себя, и за всю нашу семью. За меня… Он часто говорил, когда я был еще мал, что есть вещи, знать о которых — всё равно как носить кинжал, острием направленный к сердцу. Тяжело и опасно. … как Верховный Жрец Нейт, скажи — сталкивался ли ты с подобным?
Сердце Уджагорреснета упало и замерло. Так вот как хранилась тайна их семьи — через страх. Через запрет. Номарх Бубастиса, добрый и преданный отец, пытался защитить себя и сына, замуровав правду в подземелье молчания, как когда-то, должно быть, делал и его собственный отец… Всякий новый наследник в их семье становился слепым часовым у спящего вулкана, до конца не зная о своем происхождении.
«Что же — это мудро…» — подумалось Верховному Жрецу.
— Сталкивался… — Уджагорреснет отложил бинт. Его голос стал мягче, но сейчас в нём мелькнула и жёсткая нить. — Иногда, Петубаст, боги дают человеку ношу прежде, чем дали силы нести ее. Так они испытывают нас. И тогда мудрые старшие прячут эту ношу, чтобы она не раздавила молодые, еще неокрепшие плечи. Возможно, твой отец очень мудр. А возможно… — он сделал паузу, взвешивая каждое слово, — возможно, придет время, когда твои плечи окрепнут, и тайна перестанет быть кинжалом, о котором говорит твой отец. Или же лезвие его, отвернувшись от сердца, направится куда-то еще… — Уджагорреснет неопределенно указал рукой в сторону.
Юноша внимательно смотрел на него, но в темных глазах мелькнуло лишь непонимание.
— Вы знаете? О чём они могли говорить? Эти голоса?
— Я знаю лишь то, что видел сегодня, — уклончиво ответил Верховный Жрец, заканчивая перевязку. — И что завтра мне предстоит уехать далеко на юг — в Элефантину, к городу Сиенне, что в Верхнем Египте, на самой границе. Говорят, что там бушует страшная болезнь. На остальное — воля Великой нашей Матери Нейт…
— Я понимаю, твое искусство врача несомненно поддерживают сами боги, но ведь это так опасно, отправляться в неизвестность…? Прости если любопытство напрасно — ум мой еще не ясен — надолго ли задержит тебя столь трудный путь…?
— Никто не может знать — тихо ответил Уджагорреснет — может быть, на месяцы… Но пока меня не будет в Саисе — ты останешься здесь — в стенах этого храма. Не покидай город, не оправившись окончательно! Рана, что я вынужден был нанести тебе — тяжела — и я хотел бы еще раз осмотреть ее лично. Это не просьба, юноша, но условие! Для твоего полного исцеления, ведь еще вчера ночью ты стоял на пороге смерти…
Петубаст удивлённо поднял брови, но в глазах его отразилось покорное согласие и теплая благодарность.
— Я напишу твоему отцу, объясню, что в храме Великой Нейт ты будешь под моей личной защитой! Старшие жрецы храма помогут тебе во всем, и будут рады обучать тебя! Поверь, мудрым старикам есть что вложить в юное сердце, пока плоть твоя не перестанет нуждаться в крепкой повязке. В этих стенах век за веком мы учим не только письму, но и многому другому…
Уджагорреснет встал и хлопнул в ладоши. В комнату немедленно вбежал младший служитель и, почтительно склонившись, взял посуду, поливая руки Верховного Жреца свежей водой, чтобы вернуть им чистоту.
Решение пришло в его усталый ум и кристаллизовалось, как застывает соль из горького озера, стоит ей подсохнуть на жарком солнце. Сейчас он уедет, оставив Петубаста в самом безопасном месте, под присмотром доверенных жрецов, что начнут его воспитание. Договор с Поликратом будет затянут, помогая воле богов, пусть бы даже они и не нуждались в помощи от смертных. Самому же ему надо разобраться с болезнью, что терзает Южные Врата. И как странно, что кажется, будто несмотря ни на что, все складывается замечательно…
«По крайней мере я выиграл время» — с приятным теплом подумал Уджагорреснет — «чтобы лучше понять как, а главное когда уместно превратить спящую искру в пламя». — Он удовлетворенно улыбался, но любой, самый внимательный наблюдатель никогда не увидел бы за улыбкой усталого врача что-то иное, чем просто радость от выполненной работы.
— Отдыхай и да помогут тебе благие наши боги — сказал Уджагорреснет, уже поворачиваясь к выходу. — И помни мой наказ! Пока я не вернусь — стены храма Нейт — твои стены. Я не привык не доводить свою работу до конца! — его голос прозвучал строго.
Не дожидаясь ответа, жрец вышел в коридор, легко оттолкнув замешкавшегося к вечеру служителя у входа. Шаги его зазвучали твёрже, быстрее. Он шёл уверенно и бодро, уже не как врач, что посетил излеченного больного, но словно командующий, которому предстоит начать кампанию.
Во дворе храма он нашёл одного из старших писцов, почтительно повалившегося в его ноги, стоило только властной фигуре Уджагорреснета приблизиться.
— Даю тебе два поручения — холодным голосом приказал Верховный Жрец. — Позаботься, чтобы мой корабль был готов к отплытию на юг с рассветом. Запасы воды, провизия, лекарственные травы из наших запасов — самый широкий набор — я еще не знаю, с чем придется столкнуться! К нескольким лучшим подопечным из «Дома Жизни» я сам отправлю рабов немедленно — пусть собираются в дорогу. А ты, — он строго взглянул на покорно распростертого писца, — разыщи двух греков, что гостят у фараона. Их имена — Пифагор и, как его звали — Демокед — при упоминании последнего Уджагорреснет едва заметно поморщился. — Передай им, что Верховный Жрец Нейт и начальник врачей требует их присутствия в этой экспедиции по приказу Амасиса, да живет он вечно. Обмен знаниями и мудростью — пусть к рассвету все будет готово.
Поражённый сложностью ворохом свалившихся на него поручений и властностью тона Великого человека, писец так спешно склонился, что шлепнулся лбом о мраморную плиту, невольно застонав. Потирая ушибленную голову, через мгновение, он уже быстро бежал исполнять волю своего господина.
В сгущающихся сумерках Уджагорреснет остался стоять совершенно один. Где-то там, в самых богатых районах Саиса, должно быть, сотни вельмож беззаботно купаются в роскоши, вовсе не осознавая, сколь хрупким и мнимым стало сегодняшнее процветание их царства. Где-то там, далеко на юге, всех их ждала загадочная болезнь. И лишь богам дано знать, возможно ли простым смертным ее излечить. А здесь, в храме, под охраной камней и неустанных молитв, спал юноша, на будущее которого он только что мысленно возложил столь тяжкое бремя. Посильно ли оно ему? Достоин ли он его? Если бы он только мог знать…
Уджагорреснет повернулся и в последний раз взглянул на высокие стены храма Нейт, величественно уходящие в багровеющее небо. Священная ладья Амона скользила на Запад и уже совсем скоро скроется за границей миров, погрузив Саис в благодатную тьму, когда все живое отдыхает.
Дважды хлопнув ладонями, мгновение спустя Верховный Жрец услышал суету в преддверии храма. Носильщики уже спешили к нему, чтобы отвезти своего господина в его загородное поместье.
— В эту ночь мне обязательно надо выспаться, слишком многое ждет впереди — тихо пробормотал Уджагорреснет. — Я совсем перестал щадить себя, а ведь годы мои идут…
«И одной лишь Нейт, Великой Матери нашей известно, хватит ли на все задуманное сил…» — про себя подумал он.