Тишина в отеле «Амальфи» в Калифорнии стоит особенная – купленная, стерильная, без единой личной вещи, чтобы нарушить её безупречный покой. Мы вернулись с вечернего приёма. Она ненавидит меня до головокружения. Я чувствую это физически – как статический заряд в кондиционированном воздухе, как запах озона, который не предвещает грозу, а лишь висит тяжёлым намёком.

На приёме она была безупречна. Сияла, как огранённый бриллиант под люстрами – холодная, отдалённая, дорогая. Но под этим сиянием я видел напряжение, ту самую трещину, готовую расколоть идеальный фасад. Её рука на моём плече во время тостов – пальцы не лежали, а впивались в ткань, будто когтями цепляясь за последний утёс перед падением.

Её вопрос в лимузине всё ещё жжёт изнутри. «Будешь представлять графики вместо моего лица?»

Нет. Графиков не будет. Я буду видеть её лицо. Каждую подавленную гримасу, каждый вздох, похожий на стон, вспышку немой ненависти в синих, как океан у скал, глазах. И это… возбуждает. Признаю это лишь в самой тёмной части сознания. Это извращённо, аморально и чертовски опасно. Но эта её ненависть – единственное подлинное между нами. Она заряжена такой плотной энергией, что все наши контракты рядом кажутся детской игрой в бумажки.

Она вышагивает из каблуков, и те падают на толстый ковёр беззвучно. Не глядя на меня, проходит через гостиную номера к двери спальни. Но останавливается, положив ладонь на ручку.

– Маркус прислал окончательно согласованный график, – говорит она в пустоту роскошного номера. Голос безжизненный, выдохнутый. – Первый… цикл. Начинается послезавтра. В двадцать два ноль-ноль.

Слово «цикл» висит в стерильном воздухе, будто термин из лабораторного журнала. Не о жизни. О процессе.

– Я ознакомился, – говорю я, расстёгивая манжеты. Звук кнопок щёлкает в тишине невыносимо громко. – Всё расписано. По дням. По часам. Вплоть до… оптимального временного окна в выбранные сутки.

Она резко оборачивается. В её широко открытых глазах – уже не презрение. Чистая, животная паника. Она больше не может её скрывать.

– Оптимального? – её голос срывается на высокую, тонкую ноту. – Ты что, и это просчитал? Включил в свою чёртову модель? Температуру, давление, фазы луны, что ли?!

Я делаю шаг вперёд через мягкий ковёр. Мы стоим в просторной гостиной, залитой лунным светом из панорамных окон, разделённые парой метров и целой пропастью взаимного ужаса.

– Статистику успешных зачатий в зависимости от времени суток и физиологического состояния, – поправляю я ледяным тоном, хотя внутри всё клокочет. – Я подхожу ко всему системно, Кассандра. Ты же этого хотела? Чистой, цивилизованной сделки? Без лишних… неопределённостей?

Она издаёт звук – нечто среднее между сдавленным смешком и удушливым рыданием.

– Чистой? – повторяет она, и в голосе слышится настоящая, срывающаяся истерика. – Ты собираешься зачать ребёнка по расписанию, составленному, будто для запуска ракеты! Это не чистота, Логан! Это кошмар! Это мерзость! Это…

– Это единственный способ сделать это, не перерезав друг другу глотки в процессе! – срываюсь на крик, который заставляет вздрогнуть даже меня. Внутри всё горит. – Ты думаешь, мне это легко?! Ты думаешь, я с нетерпением жду момента, когда буду вынужден прикоснуться к женщине, которая смотрит на меня, как на исчадие ада?! Которая будет лежать подо мной, словно на эшафоте?!

– Тогда не делай этого! – она кричит в ответ, её собственный шёпот превращается в отчаянный крик. Слёзы гнева и ужаса блестят у неё на ресницах, но не падают. – Откажись! Найди другой выход! Купи суррогатную мать! Укради мою яйцеклетку, я тебе подпишу разрешение! Сделай что угодно, только не это!

– Другого выхода нет! – цепляю ее хрупкие плечи и встряхиваю. Кассандра вся сжимается, но не отводит мятежного взгляда. – Ты сама это знаешь! – рычу я, почти не узнавая собственный голос. – Мы загнали себя в этот угол! Мы – заложники этой безумной идеи! Или мы рождаем наследника и заканчиваем эту войну раз и навсегда, или мы сожрём друг друга живьём и потянем за собой в могилу всё, что у нас есть! Всё, что ты пытаешься спасти! Ты, черт возьми, понимаешь это?!

Мы стоим, дыша, как два загнанных в тупик и смертельно раненых зверя в центре этого роскошного, бездушного номера. Нос к носу. Её грудь тяжело вздымается под шёлком платья, моя – тоже, но кислорода нам мало. Воздух между нами раскалён. Я чувствую запах её духов, смешанный с запахом её кожи, её неистовой, живой ярости. Это сводит с ума.

И в этом безумии, в этом абсолютном, неприкрытом ужасе, который мы только что выплеснули друг на друга, есть что-то… освобождающее. Потому что это – правда. Единственная правда между нами за весь вечер.

Мы больше не играем.

– Тогда просто сделай то, что должен и оставь меня в покое, – произносит убийственно тихо и отбрасывает мои руки со своих плеч. – Когда придет время.