Платье струится по коже, холодное и тяжелое, как кольчуга. Шелк цвета темной вишни, вырез сзади – глубокий, открывающий позвоночник до самой поясницы. Его идея. «Пусть видят, что ты не скрываешь уязвимости», – сказал он днем, просматривая варианты с стилистом. Его голос был ровным, но в словах слышался острый, ядовитый смысл.

Уязвимость. Да. Он хочет, чтобы я была обнажена. Не только телом. Чтобы все видели, как легко добраться до самого нутра. Чтобы я сама это чувствовала с каждым дуновением воздуха на спину.

В лимузине я вжалась в свой угол, стараясь не касаться обивки спиной. Кажется, даже кожа салона может обжечь. Он сидит напротив, разливая шампанское в хрустальные бокалы. Звук льющейся жидкости в тишине салона кажется неприличным.

Он протягивает бокал мне. Я не беру. Смотрю в затемненное стекло, на мелькающие огни.

– Напряжение портит тебе цвет лица, – говорит он, отхлебывая. Голос спокойный, констатирующий. – Сделает тебя бледной на фотографиях. Инвесторы заметят. Им нужна сияющая невеста, полная жизни, а не замученная жертва.

– Заткнись, – шиплю я, не поворачивая головы. Внутри все скручено в тугой, болезненный узел из страха, ненависти и этого вечного, унизительного ожидания. – Не говори со мной, пока не будет камер. У меня нет сил на лишние репетиции.

– Но тогда ты не успеешь настроиться, – его голос становится тише, интимнее, и от этого – опаснее. Он делает глоток, и я слышу легкий звон хрусталя. – Ты ведь дрожишь, Кассандра. Постоянно. Как осиновый лист. Я чувствую это, даже когда ты просто сидишь. Это заметно. И это – слабость.

Слова бьют точно в цель. Я сжимаю руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Я поворачиваюсь к нему. В полумраке салона его лицо – резкое, скульптурное, бесстрастное. И ненависть вырывается из меня, горячая, слепая, неконтролируемая.

– А ты, Логан? – мой голос звучит хрипло, срываясь. – Ты что не дрожишь? Хотя бы внутри? Когда представляешь, как тебе придётся залезть в мою постель? Касаться меня? Ты думаешь, я не вижу, как ты избегаешь лишних прикосновений? Или ты уже всё для себя решил? Просто закроешь глаза и будешь представлять графики доходов вместо моего лица? Диаграммы вместо… вместо всего?

Он замирает. Совершенно. Бокал в его руке не дрогнул ни на миллиметр, но в его глазах, в этих серых, ледяных глубинах, проносится что-то. Темное. Стремительное. Не гнев. Что-то другое, гораздо более сложное и пугающее. Искра, которая на секунду прожигает ледяной панцирь.

Тишина в салоне становится густой, удушающей.

– Глаза закрывать не буду, – говорит он наконец. Так тихо, что я едва разбираю слова сквозь бешеный рёв крови в собственных ушах. Он ставит бокал. – Я буду смотреть прямо на тебя, на каждый твой вздох. Буду слушать каждый твой стон. Смотреть прямо в глаза, чтобы ты не забывала, кто это делает. И зачем.

Его слова падают на меня не звуками, а физическими ударами. Унизительными. Невыносимыми. Они обнажают весь ужас предстоящего, превращают его из абстрактного «пункта» в жуткую, подробную реальность. Во рту пересыхает, в горле стоит ком.

– Животное. – выдыхаю, и в голосе нет силы, только сдавленное отвращение.

– А ты – необходимая жертва, – парирует он без малейшей паузы, его взгляд не отпускает меня. – Или мученица. Решай сама, как тебе удобнее. Но дрожь… дрожь лучше оставь для спальни. Для камер ты должна сиять. Как минимум, казаться живой.

Лимузин плавно останавливается. За стеклом – ослепительный свет софитов, силуэты людей, вспышки. Ад начинается.

Дверь открывается. Гул толпы и щелчки камер обрушиваются на нас. Я выхожу на дрожащих, ватных ногах, хватаясь за его руку, чтобы не упасть. Ослепительные вспышки выжигают сетчатку. Крики: «Кассандра! Сюда! Логан!»

И тут я чувствую это. Его ладонь. Она ложится мне на спину, на ту самую обнаженную кожу. Не для поддержки. Твердая, горячая, владеющая. Она скользит вверх, к основанию шеи, задерживается там на мгновение, будто проверяя пульс, а затем опускается, указывая путь, отмечая территорию. Моя.

И под прикосновением этой руки, под взглядами сотен глаз, под тяжестью его угрозы во мне что-то щелкает. Ярость. Холодная, ясная, спасительная ярость.

Я поднимаю голову. И улыбаюсь. Широко. Ослепительно. Так, что чувствую, как напрягаются мышцы щек, а в глазах встает не слеза, а лед. Я смотрю прямо в ближайшую камеру и улыбаюсь этой улыбкой, полной обещания и лжи, зная, что моя спина под его рукой – это поле боя. И он только что сам положил на него руку.