Она в бешенстве. Оно исходит от неё волнами, горячими и плотными, как излучение от раскалённого металла. Кассандра в платье цвета снега, покрытого жемчужинами. Моя идея. Переданная стилистам как «единственно верный, классический вариант». Не для эстетики. Для того, чтобы вот это – это пламя ярости в её синих глазах – разгорелось до предела. Чтобы она чувствовала себя не просто заложницей, а осквернённой заложницей. Траур? Здесь, в этом кабинете загса четвертого округа, где пахнет пылью и бюрократией, трауру не место. Только сделке.

Она стоит рядом, прямая, как клинок, в этом белом, которое кричит о невинности, которой между нами никогда не было и не будет. Жемчуга на ткани кажутся холодными слезами. Я видел её сегодня утром – она пыталась надеть что-то тёмное, сдержанное. Стилисты, получившие чёткие инструкции и щедрый бонус, мягко настояли. «Госпожа Аурелия, образ должен быть безупречным. Для истории». Она сдалась. Но не сломалась. Она закипела.

Момент в кабинете судьи проходит как скорый, бездушный поезд. Слова клятв – пустой звук, лишённый даже намёка на смысл. Наши свидетели – Вирджил и бледный, похожий на призрака Маркус – молчат, не смея дышать. Судья, видавшая виды пожилая женщина, бросает на нас испытующие взгляды. Мы выглядим как пара, ведущая друг друга на эшафот. Что, в общем-то, близко к истине.

Затем – кольца. Она протягивает руку. Пальцы холодные, как лёд, и такие же твёрдые. Я надеваю простое платиновое кольцо рядом с бриллиантовым обручальным. Её взгляд в этот момент не на кольце. Он буравит меня, полный такой чистой, неразбавленной ненависти, что у меня на мгновение перехватывает дыхание. Она делает то же самое – берёт моё кольцо, и её движение резкое, почти грубое. Она не скользит кольцом по пальцу, а надевает его с силой, будто заковывая в кандалы. Наши пальцы соприкасаются, и от этого прикосновения искры ненависти почти видимы в воздухе. Если бы нас оставили одних на секунду дольше, я не уверен, что мы не бросились бы друг на друга, чтобы вцепиться в глотки. Всё слишком накалено. Слишком реально.

Судья собирается произнести ритуальные слова о поцелуе. Я поднимаю руку, останавливая её.

– Это не требуется, – говорю я, и мой голос звучит хрипло от сдерживаемой ярости. Не сейчас. Не после этого. Прикоснуться губами к ней сейчас – значит взорваться самому или заставить взорваться её. А взрыв нам не нужен. Не здесь.

Судья кивает, не выражая удивления. Видимо, в её практике бывало и не такое.

Всё. Мы муж и жена. Бумага подписана. Легенда обрела юридическую силу.

Короткий, приватный ужин в отдельном зале ресторана при отеле. Мы сидим за столиком на двоих, украшенным белыми розами – очередная язвительная деталь. Мы не говорим. Едим, потому что нужно поддерживать видимость. Вино она не пьёт. Я выпиваю один бокал, но он не приносит облегчения, только разъедает пустоту внутри. Нас фотографирует один, заранее проинструктированный фотограф. Мы изображаем сдержанную нежность – моя рука поверх её на столе. Её рука под моей холодная и неподвижная, как мрамор.

Потом – машина. Тишина. И вот мы поднимаемся на лифте в мой пентхаус. В наше «семейное гнездышко».

Лифт открывается прямо в гостиную. Она выходит первой, осматривается. Я вижу её взгляд, скользящий по голым бетонным стенам, по холодному стеклу панорамных окон, по минималистичной мебели, в которой нет ни одного лишнего предмета, ни одной личной безделушки. Здесь нет истории. Нет души. Только функциональность и контроль.

Она останавливается посреди этой стерильной пустоты, её белое платье кажется призрачным, чужеродным пятном в моём мире из стали и стекла. Она не поворачивается ко мне. Просто стоит, глядя на ночной город за окном, её плечи застыли от напряжения.

Я снимаю пиджак, бросаю его на кресло. Звук падающей ткани громко отдаётся в тишине.

– Гостевая спальня – слева, – говорю я, разбивая тишину. Голос звучит устало, но не мягко. – Твои вещи уже там.

Она не отвечает. Не кивает. Просто продолжает смотреть в окно, будто надеясь раствориться в этих огнях.

Я поворачиваюсь и иду в свою спальню. Дверь закрывается за мной с глухим, окончательным щелчком.

Мы поженились. Мы дома. Всё только начинается. И воздух в этой идеальной, бездушной крепости пропитан не торжеством, а тяжёлым, гнетущим ожиданием бури. «Биологический аспект объединения». И ничто – ни белое платье, ни подписи на бумаге – не подготовило нас к этому.