Тишина в доме гулкая, натянутая, как струна перед разрывом. Я лежу в своей кровати, уставившись в потолок, но вижу не лепнину, а строки контракта, пляшущие перед глазами. Будущие поколения. Слова Логана на пресс-конференции висят в воздухе спальни, звонкие и ядовитые. Час ночи, а сон бежит от меня, как от огня.

Я встаю. Шелковая ночная сорочка, легкая, почти невесомая, скользит по коже. Я не взяла халат – кто мог подумать, что в моем же доме в этот час придется прятаться? Я крадусь на кухню за водой, желая лишь одного – глотка прохлады и минутной передышки в темноте.

Но он уже там.

Стоит у острова, опершись на столешницу, смотрит в экран планшета. На нем только темные брюки и белая, расстегнутая на две пуговицы рубашка. Босые ноги на каменном полу. Он выглядит так естественно в моем пространстве, что от этого становится еще невыносимее.

Он поднимает взгляд. Его глаза, серые и всевидящие даже в полумраке, медленно скользят по мне. По тонкому кружеву на плечах, по силуэту, угадываемому под шелком. В его взгляде нет пошлости, только холодная, аналитическая оценка. Как будто я – новый актив, требующий инвентаризации.

Я замираю, чувствуя, как по коже пробегают мурашки от этого взгляда и от ночного воздуха.

– Нам нужно обсудить календарь, – говорит он, откладывая планшет. Его голос в ночной тишине звучит громко и слишком деловито.

Я молча подхожу к холодильнику, наливаю себе стакан воды. Рука предательски вздрагивает, и несколько капель падают на камень пола. Я не предлагаю ему. Просто пью, пытаясь смочить пересохшее горло.

– Свадьба через неделю, – продолжает он, как будто мы на совещании. – До этого – визит в твой исследовательский центр в Калифорнии, затем на мою площадку в Сингапуре. Медиа-освещение по максимуму. Нужно показать единство на всех фронтах.

– Пришли мне график. Я ознакомлюсь, – отрезаю я, ставя стакан.

– Есть ещё один пункт, – он делает паузу, намеренную, заставляя меня обернуться к нему. – Наши первые… супружеские обязанности по разделу «Наследник».

Слова падают в тишину кухни, как камни в колодец. «Супружеские обязанности». Он произносит это ровно, без интонации, будто читает вслух техническое задание. Стакан в моей руке замирает, вода внутри будто леденеет. Вся моя выдержка, весь стальной каркас, который я выстраивала неделями, дает трещину. Я чувствую, как подступает тошнота.

– Я помню условия, – говорю я, и голос мой звучит резко, как удар хлыста. Я ставлю стакан с такой силой, что вода расплескивается, оставляя темное пятно на камне. – Не нужно это озвучивать как повестку дня.

– Но это и есть повестка дня, Кассандра, – он делает шаг ближе. Пространство кухни сужается. Я чувствую исходящее от него тепло, запах его кожи – чистый, мужской, чуждый. Его физическое присутствие в моем доме, в моем святилище, невыносимо. – Самый важный пункт. Мы не можем откладывать бесконечно. ЭКО, суррогатное материнство – варианты, но они займут больше времени, требуют третьих лиц и вызовут ненужные вопросы. Протокол предполагает… естественный путь.

«Естественный путь». Фраза звучит как издевательство. Все в этом союзе противоестественно. А он говорит о естественном пути. С ним. В одной постели. Я чувствую, как холодный пот выступает на спине, а мурашки бегут по рукам. Представить его прикосновения, его вес… Меня физически выворачивает.

– Мы договорились об отдельном медицинском протоколе, – выдавливаю я, цепляясь за последнюю соломинку контроля. – Осмотры, анализы, гормональная подготовка. Это будет… процесс. Не единоразовое… мероприятие.

Он медленно кивает, его взгляд буравит мое лицо, ищет трещины, слабину, панику. Я выпрямляюсь, заставляя лицо оставаться каменным.

– Согласен, – говорит он наконец. – Процесс можно начать после свадьбы. Это будет логично и для публики.

Мы смотрим друг на друга молча. Ненависть не просто висит в воздухе – она вибрирует, гудит низкой частотой, от которой звенит в ушах. Мы как два зверя в клетке, готовые вцепиться друг другу в глотку, но связанные общей цепью.

– Ты действительно на это способен? – вопрос вырывается у меня прежде, чем я осознаю его. Голос дрожит, и я ненавижу себя за эту слабость. – Не как на биологическую функцию. А… на близость. Со мной. Зная, что я… – я не могу договорить «ненавижу тебя».

Его лицо на мгновение остается непроницаемой маской. Затем в уголках глаз появляются едва заметные морщинки – не улыбка, а что-то усталое, почти человеческое.

– Я способен на всё, что гарантирует успех нашей сделки, – произносит он тихо, и в его голосе нет ни вызова, ни злорадства. Только плоская, леденящая правда. – Дисциплина ума подавляет любые… личные реакции. Это будет максимально… технично.

Это не утешение. Это приговор. Хуже. Для него это будет техническим заданием. Бесстрастной процедурой. А для меня? Какой дисциплины хватит, чтобы выдержать это? Я не позволю себе думать об этом. Не сейчас.

– Отлично, – говорю я, и это слово звучит как плевок. Я поворачиваюсь к нему спиной, лишая его возможности видеть мое лицо. – Тогда, пожалуйста, покиньте мою кухню.

Я не слышу его шагов, но чувствую, как давление его присутствия ослабевает. Через мгновение доносится тихий звук закрывающейся двери гостевой спальни.

Только тогда я позволяю коленям подкоситься. Я опускаюсь на ближайший барный стул, обхватывая себя руками, но дрожь, которую я сдерживала, вырывается наружу, сотрясая все тело. Зубы стучат. Я только что договорилась о зачатии ребенка. С этим человеком. Во имя спасения отцовского наследия. Во имя победы в войне, которую я уже, кажется, проиграла.

А что, если ни того, ни другого не будет? Что если «Аурелия» все равно падет под его контролем? Что если никакой победы не случится?

Тогда единственным реальным, живым результатом этого адского союза станет просто… ребенок. Зачатый в эпицентре нашей ненависти. Рожденный из расчета, лжи и этого ледяного, «техничного» исполнения долга.

Мысль настолько чудовищна, что перестает ужасать. Она просто висит во мне тяжелым, темным шаром. Реальностью, с которой придется жить. Или сгореть.