Дверь в гостевую спальню закрывается за мной с тихим щелчком. Звук, отсекающий меня от нее. От ее пространства, пропитанного запахом воска, старых книг и чего-то цветочного, удушливого.
Я остаюсь один.
Комната, что предназначена для «гостя». Для меня. Она кричит о нарочитой нежности, пытающейся быть уютной: пастельные тона, акварельные пейзажи на стенах, мягкий, пушистый ковер. Все это выглядит как декорация из чужой, сентиментальной жизни. Склеп воспоминаний, в котором мне нет места.
Я подхожу к окну, распахиваю его настежь. Холодный ночной воздух врывается внутрь, сметая ауру мягкости, неся с собой далекий, непрерывный гул мегаполиса. Этот звук – мой. Он заглушает гнетущую тишину этого дома, этой комнаты.
И все равно, в этой навязанной тишине, я снова слышу ее вопрос. Он висит в воздухе, острый, как осколок стекла.
«Ты действительно на это способен?»
Способен ли я? Прикоснуться к ней не как к активу в сделке, а как к женщине? Отнестись к процессу зачатия не как к выполнению пункта 14.2, а как к акту? Погрузиться не в протокол, а в плоть?
Я стою у окна, и мое отражение в темном стекле выглядит чужим. Руки в карманах, плечи напряжены. Я пытаюсь вызвать в памяти холодный алгоритм: физиология, циклы, оптимальные даты, медицинские показатели. Но вместо цифр перед внутренним взором возникает другое.
Ее кожа. Та, что я видел сегодня, под тонким кружевом сорочки. Наверное, прохладная на ощупь. Гладкая. Ее взгляд в кухне – не испуганный, нет. Полный такой чистой, концентрированной ненависти и вызова, что это почти физически давило на грудь.
И внезапно, с обжигающей, нежеланной ясностью, ответ приходит сам.
Да. Я способен.
Не потому что испытываю к ней нежность. Не потому что «хочу» в общепринятом, животном смысле. А потому что в этой ее ненависти, в этом неугасимом огне сопротивления, есть что-то… первобытное. Опасное. Магнетическое.
Она – не жертва. Она – противник. Равный по силе духа, даже если проигрывает в ресурсах. И завоевание такого противника, подчинение этой дикой, гордой энергии… это не слабость. Это логичное, даже неизбежное продолжение нашей войны. Войны, которая перешла с полей бирж и кабинетов в гораздо более древнюю, личную плоскость. Это будет не акт любви. Это будет акт победы. Самый глубокий и окончательный.
Я резко отворачиваюсь от окна, от этого двусмысленного отражения. Нужно вернуть контроль. Я включаю планшет, яркий свет экрана режет глаза в темноте. Я открываю отчеты по сингапурской площадке, пытаюсь погрузиться в графики поставок, коэффициенты эффективности.
Но цифры на экране пляшут, сливаются, отказываются складываться в понятные колонки. Вместо них я вижу ее глаза. Такие, какими они были в ее кабинете, когда она впервые бросила мне вызов. Полные той самой «личной реакции», которой, как я только что уверял ее, у меня нет и быть не может.
«Дисциплина ума подавляет любые личные реакции».
Ложь. Красивая, удобная, стратегическая ложь, которую я сказал ей и, кажется, начал верить сам.
Но здесь, один, в этой тихой, чужой комнате, я вынужден признать: реакция есть. Острая, сложная, неудобная. Смесь раздражения, холодного любопытства и этого темного, настойчивого влечения к ее силе, к ее ненависти.
Это слабость. Опаснейшая из всех возможных. Потому что она делает предстоящее «выполнение обязанностей» не просто задачей. Она превращает его в поле битвы, где я рискую проиграть не контракт, а что-то гораздо более важное – собственный, железный контроль.
Я гашу планшет. Комната снова погружается в полумрак, нарушаемый только отсветами города за окном.
Способен ли я? Да.
Боюсь ли я этого? Нет. Я не признаю этого страха.
Но я уважаю опасность. И Кассандра Аурелия, в своей шелковой сорочке и с взглядом, полным яда, только что доказала, что она – самая большая опасность из всех, с которыми я когда-либо сталкивался.
И эта мысль, против всякой логики, заставляет что-то внутри меня оживать. Не страх. А предвкушение.
Завтра Калифорния. Потом Сингапур. Потом свадьба. А потом… потом мы посмотрим, чья дисциплина окажется сильнее. И в чью пользу будет решена эта самая личная из всех битв.