После пресс-конференции – приватный ужин. Двадцать человек в отдельном зале отеля. Двадцать ключевых инвестора, в чьих руках – 70% нашего теперь общего капитала. Им нужно видеть «химию». Не ту, что в лабораториях «Вектора», а ту, наивную, что, по их представлениям, должна быть между женихом и невестой.

Я играю. Безупречно. Смеюсь в нужных местах, ловко парирую двусмысленные, жирные намёки старика Хейга из хедж-фонда, касаюсь предплечья Логана, когда делаю акцент в рассказе. Мои прикосновения к нему легкие, быстрые, но целенаправленные. Каждое – сообщение для зрителей: мы близки, мы в контакте, мы – команда. И каждое – словно удар током для меня самой. Я ненавижу, как его кожа под тонкой тканью рубашки кажется одновременно чужим и… знакомым уже театром. Я ненавижу, что делаю это.

Я рассказываю историю. Красивую, выдуманную на ходу. О том, как наши команды случайно столкнулись на конференции в Цюрихе два года назад и затеяли жаркий спор об устойчивой энергетике. «

– Мы спорили три часа, – говорю я, и заставляю свои глаза сиять искренним, ложным восторгом, – и поняли, что смотрим на проблему с противоположных сторон, но в итоге хотим одного и того же!

Блестящая, наглая ложь. В Цюрихе мой вице-президент по инновациям пытался сорвать выступление Логана, слив в сеть поддельные слайды с данными.

Логан подыгрывает. Добавляет детали, которых я не придумала, смотрит на меня с тем выражением, которое аналитики соцсетей позже назовут «восхищённой нежностью». Я вижу это в его глазах – пустоту и жгучее, глубоко запрятанное раздражение. Он ненавидит, что я так хороша в этой лжи. Значит, и с ним я играю так же искусно. Мы зеркалим друг друга в этом вранье, и это невыносимо.

Когда мы наконец остаемся одни в лифте, ведущем в мой пентхаус, маски падают. Я отшатываюсь от него к противоположной стене, как от раскаленного металла, чувствуя, как по спине бегут мурашки от отвращения и напряжения.

– Никогда больше не называй меня «дорогой» при посторонних, – вырывается у меня сквозь стиснутые зубы. В глазах, уверена, горит чистое, неразбавленное презрение.

Он смотрит на меня, и уголок его рта дёргается. Не в улыбке. В чем-то более опасном.

– Что случилось, милая? – его голос звучит притворно-ласково. Он делает шаг вперёд, сокращая и без того крошечное пространство лифта. – Ты же великолепно справилась. Хейг уже готов вложить в наше «любовное гнездышко» дополнительно полмиллиарда. Разве это не прекрасный результат?

Его насмешка, его способность превращать все в сделку, в цифры, душит.

– Заткнись, – шиплю я, и двери лифта, будто сжалившись, наконец открываются в мой холл.

Я выхожу, почти выбегаю, в свое пространство. Здесь высокие потолки, пахнет воском для дерева, старыми книгами и сухими полевыми цветами в вазе – всем, что он презирает. Слабостью. Историей. Балластом.

Я слышу его шаги за спиной. Он входит, не спрашивая. Скидывает пиджак на спинку моего дивана, расстёгивает манжеты рубашки. Домашние, уверенные движения человека, который чувствует себя хозяином.

И я стою посреди своей гостиной, в самом сердце своего последнего убежища, и понимаю, что стены здесь – тоже бумажные. И он только что вошел в них без стука.

– Где моя спальня? – спрашивает, и его голос звучит устало, почти натурально.

Я молча указываю на лестницу. Он кивает и поднимается, не оглядываясь. Я остаюсь внизу, слушая его шаги над головой. Звук чужого мужчины в моем доме.

Машина его стоит у подъезда. Всевидящие соседи уже, наверное, заметили. Легенда работает.

А я стою в центре своей гостиной, в платье, которое купила для вечера с отцом, и понимаю, что дом больше не крепость. Он только что стал еще одной съемочной площадкой. И завтра вечером эти стены сменятся на стеклянные стены его пентхауса. Игра продолжится. И отступать некуда.