В воздухе офиса «Аурелии» сегодня витает не запах старого дерева и пыльных папок, а что-то иное. Звенящая, липкая тишина, которая разрывается шепотом за спиной, стоит мне выйти из кабинета. Взгляды, быстрые и полные нездорового любопытства, скользят по мне, по моим рукам, задерживаясь на левой. На пальце, где бриллиант ловит свет и холодно сверкает, будто насмехаясь.

Элис не смотрит мне в глаза. Ее щеки пылают – то ли от смущения, то ли от возбуждения от того, что она стала свидетельницей самого сочного события в корпоративной жизни за последние годы. Слухи поползли мгновенно, как яд. Я чувствую их на своей коже: «Целовались прямо в кабинете… Вектор сам пришел… А кольцо ты видела?.. Что она теперь будет делать?.. Наверное, продала все, пока мы не видели…»

Попытка погрузиться в работу провалилась к десяти утра, когда Маркус, выглядевший на двадцать лет старше, сообщил, что собрался внеочередной совет директоров.

«По требованию Джеральда. Они… что-то слышали, Кассандра».

И вот я сижу в том самом кабинете, но не за своим столом, а перед ним. Они расселись по дубовому столу совета, эти старые лисы, друзья отца – Джеральд, Рид, Картер, старый Форбс – и смотрят на меня не как на руководителя, а как на испортившуюся дорогую вещь, которую пора сдать в утиль. Их лица – маски деловой озабоченности, но глаза выдают другое: холодное, почти торжествующее недоверие.

– Кассандра, дорогая, – начинает Джеральд, и его «дорогая» звучит как оскорбление. – Нам нужно поговорить о твоем… легкомыслии. Слухи о том, что произошло позавчера утром, подрывают остатки доверия к компании. И к тебе лично.

Я пытаюсь вставить слово, но Картер, молодой и наглый, перебивает:

– Целоваться с Вектором? В своем кабинете? Это даже не предательство, это клиническая глупость! Ты что, решила сдать ему все на блюдечке с голубой каемочкой, пока мы тут отчеты разбираем?

Рид откашлялся, его сухие пальцы постукивают по папке:

– Мы получаем звонки от мелких акционеров. Они в панике. Они спрашивают, продали ли мы уже компанию, раз генеральный директор ведет себя как… – он ищет слово, – как влюбленная школьница.

Каждое слово – как удар хлыстом. «Глупая». «Легкомысленная». «Школьница». Я чувствую, как горит не только лицо, но и вся кожа под строгим костюмом. Это была ловушка. И он меня в нее загнал блестяще. Я открываю рот, чтобы что-то сказать – крикнуть, оправдаться, – но в горле ком. Бессилие душит меня. Слова жгут, как кислота. «Глупая папина дочка». Они всегда так думали. Теперь сказали вслух. Я стискиваю кулаки под столом, ногти впиваются в ладони. Нужно что-то сказать. Нужно защититься. Но что? Признаться, что это сделка? Выдать наш план? Я открываю рот, чувствуя, как от бессилия в горле встает ком.

Джеральд видит это и делает снисходительное лицо:

– Мы понимаем, ты не справляешься со стрессом. Но, Касс, нужно быть взрослой. Позволь нам, старым друзьям отца, взять бразды правления, пока…

И тут дверь распахивается.

Не стучит. Ее просто открывают с такой бесцеремонной уверенностью, будто это дверь в его собственный кабинет. И в проеме стоит он.

Логан.

Мир сужается до его фигуры. Он не просто вошел. Он вторгся. И принес с собой ледяное спокойствие, которое тут же выморозило кипящую в комнате злобу.

Джеральд вскакивает, лицо багровеет от возмущения, смешанного с внезапным страхом.

– Вектор?! На каком основании вы здесь? Это частное собрание совета директоров!

Логан игнорирует его, как шум за окном. Его взгляд, холодный и методичный, медленно обходит стол, фиксируя каждого. Он делает два неспешных шага внутрь, и останавливается за моей спиной.

Картер, набравшись наглости, фыркает:

– Что вы себе позволяете? Убирайтесь! Вам здесь не место!

Логан поворачивает голову к нему. Всего лишь на градус. Но этого хватает.

– Картер, – произносит он имя так, будто читает маркировку на упаковке мусора. – Твой хедж-фонд «Кронос» держит восемь процентов активов в венесуэльских облигациях. Через три дня там сменится правительство, и они обесценятся. Подумай об этом, прежде чем тратить мое время на истерики.

Картер бледнеет так, что кажется, вот-вот рухнет. Его рот беззвучно открывается и закрывается.

Рид пытается взять на себя роль голоса разума, но голос его предательски дрожит:

– Это неприемлемо! Вы не имеете права…

– Имею, – Логан перебивает его ледяным, ровным тоном, не повышая голоса. – Пятнадцать процентов акций «Аурелии» теперь принадлежат мне. Я теперь ваш коллега, господин председатель. И как коллега, советую вам пересмотреть тон, которым вы обращаетесь к моей невесте.

Слово «невеста» падает в гробовую тишину, как камень в стеклянный колодец.

Джеральд пытается что-то сказать, но издает лишь хриплый звук. Его «старая гвардия» сидит, будто парализованная. Они только что получили урок: их мелкие интриги, их попытки давить на «девочку» – детский лепет в сравнении с тем, как играет этот человек. Он купил себе место за их столом за один час. И первым делом переломил хребет их самоуверенности.

Логан, наконец, отрывает взгляд от этих побелевших лиц и поворачивается ко мне. И тут происходит нечто невозможное. Его черты, только что бывшие острыми и безжалостными, смягчаются. Всего на волосок. Взгляд, который был ледяным скальпелем, становится… просто внимательным.

– Кассандра, – его голос теперь звучит тихо, без прежней стальной хватки, почти… мягко. – Готова обедать?

Вопрос такой простой, такой бытовой на фоне только что случившегося ада. Я смотрю на него, потом на ошеломленных, уничтоженных мужчин за столом. Мой разум отказывается обрабатывать эту сцену. Я чувствую лишь одно: необходимость быть там, где он. Вне этой комнаты.

Я киваю. Один короткий кивок. Не доверяя голосу.

На его губах, кажется, дрогнула тень чего-то – не улыбки, а скорее удовлетворения от четко выполненного плана. Он ждет, пока я встану, затем протягивает руку – не чтобы вести под локоть, а просто открывая путь к двери.

И он выводит меня из кабинета. Мои ноги двигаются сами, я почти не чувствую пола под ногами. За нашей спиной – ошеломленная, взбешенная тишина.

Он не отпускает мою руку, ведя меня через приемную, мимо остолбеневшей Элис, к лифтам. Только когда двери лифта закрываются, отсекая нас от всего мира, я выдыхаю. Дрожь, которую я сдерживала, вырывается наружу.

– Ты… ты выкупил акции? – срывается у меня. – Ты сказал «невеста». При всех.

Он смотрит прямо перед собой, на панель с этажами.

– Это был необходимый шаг. Чтобы закрепить позиции. И да, я сказал. Теперь это публичный факт. Им придется смириться.

Лифт плавно движется вниз. Я смотрю на его профиль, на невозмутимое, холодное лицо. Он только что в одиночку разогнал стаю стервятников, которые уже готовы были разорвать меня. Он поставил их на место. Из-за оскорблений в мой адрес.

– Кто сказал тебе, где я?

– Маркус. Его тревожил настрой совета.

И я понимаю, что адвокат поставил Логана в известность, что сгущаются тучи. И тем самым спас мою шкуру. И подставил одновременно.

Во мне борются шок, облегчение и новая, еще более свирепая ярость. Логан влез еще глубже. Взял еще больше контроля. Но в эту секунду, глядя на его сжатую челюсть и чувствуя остаточное тепло его руки на своей, я понимаю одну простую и ужасную вещь.

Он только что показал мне и всему миру, что я теперь под его защитой. Даже если эта защита – самая опасная ловушка из всех возможных.

– Ты дорожишь своей секретаршей? – обращается ко мне, странным образом меняя тему.

– Она перешла ко мне из какого-то отдела на замену прежней. Та уволилась после смерти отца.

– Уволь ее. Сотрудник, который не умеет держать язык за зубами – хуже конкурента.

– Но ведь это ты дал ей повод обо всем растрепать! – я возмущаюсь, но признаю его правоту.

– Она выполнила то, что от нее требовалось. Больше в ней необходимости нет.

Я задумываюсь. Логика Логана понятна и ясна. Он прав, но вот так запросто увольнять людей?

– Можешь перевести ее на прежнее место и подыскать надежную замену, – находит альтернативный вариант. – Просто дружеский совет. Я бы на твоем месте воспользовался.

– Мы с тобой не друзья, – отзываюсь, все еще злясь на него за тот фарс в конференц-зале.

– Верно. Ты моя невеста. И поступишь очень глупо, если не прислушаешься ко мне.