Вирджил, его юрист, закрыл ноутбук и поднялся без единого вопроса. Маркус посмотрел на меня, ища подтверждения. Я еле заметно кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Моя глотка была пересохшей, а сердце колотилось где-то в висках. Когда дверь за ними тихо закрылась, в огромном пространстве пентхауса стало невыносимо тихо. Слишком много воздуха, слишком много стекла, и только мы двое.

Логан молча ждал. Он не давил, не торопил. Он просто сидел, давая тишине и этому слову сделать свою работу. И они ее делали. «Наследники». Это значило ребенка. Нашего… ребенка. Теоретически. По контракту.

Я сижу, стиснув руки под столом, чтобы он не видел, как они дрожат. Слово «наследники» все еще висит в воздухе, давит на барабанные перепонки. Логан просто смотрит на меня своим холодным, аналитическим взглядом, и в этом взгляде я читаю не смущение, а… расчет. Все тот же чертов расчет.

– Нет, – выдыхаю я наконец, и голос звучит хрипло, чужим. – Нет, Логан. Это уже за гранью. Это превращает фарс в нечто… чудовищное.

Он слегка наклоняет голову, будто изучая редкий, сложный экземпляр.

– Это необходимый пункт, – говорит он ровно. – Наследник – лучшая гарантия стабильности в глазах рынка. Он превратит наш временный альянс в нечто долговременное и надежное в их восприятии. Это скрепит сделку прочнее любой подписи.

«Скрепит сделку». Он говорит о ребенке, как о печати на документе. Во мне что-то рвется от бешенства и ужаса.

– Так в этом и есть твоя настоящая цель, да? – вырывается у меня, и я сама слышу, как в голосе звенит острая, ядовитая догадка. – Тебе нужен не просто брак. Тебе нужен наследник. Для твоей империи. И ты решил убить двух зайцев одним выстрелом – получить контроль над «Аурелией» и… инкубатор для своего будущего преемника.

Я вскакиваю с кресла. Мне нужно уйти. Сейчас. Пока я еще сдерживаюсь, чтобы не закричать, не разбить что-нибудь об эту ледяную, безупречную стену. Воздух здесь отравлен. Я делаю шаг к выходу, но внезапно его пальцы смыкаются вокруг моего запястья. Хватка не грубая, но несгибаемая, стальная. Теплая. Удивительно теплая для такого холодного человека.

Я замираю. Электрический разряд от его прикосновения бежит по коже, смешиваясь с яростью, отвращением и чем-то еще, чем-то низким и предательским, что я отказываюсь признать. Я пытаюсь дернуть руку, но он не отпускает. Медленно поворачиваюсь, глядя ему прямо в глаза. Он притягивает меня к себе, и теперь мы стоим близко, слишком близко. Я чувствую исходящее от него тепло, вижу темные зрачки, в которых, кажется, на секунду мерцает не расчет, а что-то другое. Что-то опасное.

– Кассандра, – говорит он тихо, и мое имя на его языке звучит как-то иначе, не как на войне. – Нам придется это обсудить, хочешь ты этого или нет.

– Отпусти меня, – шиплю я, но в голосе уже нет прежней силы. Он поймал меня, и не только физически. Между нами натянулась струна – тугая, вибрирующая, готовая лопнуть или зазвучать. Воздух трещит от непроизнесенных слов, от этого внезапного, невыносимого осознания близости. Я ненавижу его. Я желаю ему провала. Но в эту секунду, под его взглядом, с его кожей на своей, я с ужасом понимаю, что он – не машина. Он мужчина. Опасный, умный, невероятно притягательный мужчина. И это знание сводит с ума.

Он не отпускает. Я вижу, как его взгляд падает на мои губы, и останавливается там, всего на долю секунды.

Я должна смотреть с ненавистью. Должна вырваться. Но я застываю.

– Без этого пункта, – говорит он, и его голос звучит ниже, глубже, почти интимно в этой пустой, холодной комнате, – все остальное – просто бумага. Красивая история, в которую никто не поверит до конца. Мне нужна не просто твоя компания, Кассандра. Мне нужна… завершенность картины.

Я замираю, и кажется, само время останавливается. Его слова – «завершенность картины» – висят в воздухе, опасные и двусмысленные. В них слышится не только холодный расчет, но и что-то иное, что заставляет мою кровь бежать быстрее, а разум – паниковать.

– Это бред, – вырывается у меня, но звучит это слабо, без убеждения. Я пытаюсь вырвать руку, но он держит, не причиняя боли, лишь сковывая. – Ты говоришь о ребенке, как о… об активе! Это живой человек!

– Все в этом мире – активы, Кассандра, – его голос по-прежнему тих, но в нем звучит неумолимая логика. – Чувства, привязанности, люди. Твой отец сделал из тебя и из своей компании главные активы своей жизни. И посмотри, чем это для него кончилось. Я лишь предлагаю трезвый подход. Наследник – это не просто ребенок. Это символ. Символ будущего, в которое поверят все. Акционеры «Аурелии» успокоятся, увидев, что у дела твоего отца есть перспектива в виде крови и плоти. Мои инвесторы перестанут нервничать из-за «временного» характера сделки. Это сделает союз нерасторжимым в их глазах. А в наших с тобой контрактах, – он на мгновение отпускает мою руку, чтобы жестом указать на разбросанные по столу документы, – мы пропишем все: сроки, условия, финансовые обязательства перед этим ребенком, полную юридическую защиту его прав и твоих. Это будет самая безопасная и обеспеченная жизнь, которую только можно придумать.

Он отпускает меня и делает шаг назад, будто давая пространство, но на самом деле его отступление – лишь тактический ход. Давление не ослабевает, оно становится иным – холодным, безличным, и оттого еще более невыносимым. Рука, которую он держал, горит, и я машинально тру запястье, пытаясь стереть это ощущение.

– Ты не можешь быть серьезен, – шепчу я, но в глубине души уже понимаю, что он абсолютно серьезен. И, что самое ужасное, он чертовски прав. Я вижу лица старых партнеров отца, полные сомнения взгляды. Ребенок, наследник… для них это был бы весомый аргумент. Живое доказательство, что я не просто отчаявшаяся девчонка, продавшаяся врагу, а… продолжательница династии, скрепившая союз ради будущего. Меня тошнит от этой мысли, но я не могу ее отбросить.

– Я не могу, – говорю я громче, обращаясь уже не столько к нему, сколько к самой себе, пытаясь убедить. – Делать ребенка… с тобой. Это немыслимо.

– Увы, эта процедура довольно проста, – парирует он, его взгляд снова становится аналитическим, выжидающим. Он видит мою слабину, мои сомнения. – Контракт может предусматривать любые варианты зачатия, но я поддерживаю традиционный метод. Мы оба молоды и здоровы. И эта опция – необходимость в нашем случае.

«Опция». Он говорит о рождении человека, как о выборе в меню. И эта холодность должна оттолкнуть меня окончательно. Но вместо этого внутри поднимается странная, темная волна. Это будоражит. Будоражит, что он, этот ледяной стратег, рассматривает такую интимную, такую человеческую вещь как часть своего плана. Будоражит осознание той власти, которую он над собой имеет. И той власти, которую я могла бы иметь над ним, согласившись на это. Страх и это подлое, опасное возбуждение сплетаются в тугой узел где-то под ребрами.

– И если я скажу «нет»? – бросаю я вызов, поднимая подбородок. – Если этот пункт я вычеркну?

Он смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом. В его глазах нет угрозы. Есть лишь холодная констатация факта, от которой кровь стынет в жилах быстрее, чем от любой ярости.

– Тогда контракта не будет. Никакого брака. Никакого альянса. – Он делает паузу, давая словам достичь цели. – Ты возвращаешься в свой кабинет и продолжаешь тонуть. А я… я перейду к плану «Б». Более прямолинейному. Менее приятному для тебя. И для твоей команды. Я дал тебе шанс сохранить лицо и часть контроля. Без этого пункта шанса нет. Это не ультиматум, Кассандра. Это – последнее условие. Решай. Сейчас.

Он отступает еще на шаг, к окну, скрещивает руки на груди. Он превратился в судью, выносящего приговор.

Я ненавижу его. Ненавижу его спокойствие, его непоколебимую уверенность, его железную логику, против которой мои эмоции – всего лишь досадный шум.

И больше всего в этот момент я ненавижу себя. Потому что где-то в глубине, под всеми слоями ужаса и отвращения, я понимаю, что он прав. Что этот чудовищный пункт – единственное, что может придать нашей гротескной сделке хоть тень правдоподобия и дать мне хоть какую-то долгосрочную гарантию. Что это – цена.

Цена за спасение «Аурелии». Цена за мою клятву отцу.

Сердце бьется дико и больно. Воздух обжигает легкие. Когда я открываю глаза, мой взгляд уже не дрожит.

– Хорошо, – слово выходит сухим, как пепел. – Впиши этот пункт. Со всеми оговорками. С каждым защитным механизмом, который придумает Маркус. Но если хоть одна запятая в нем будет поставлена не так, как мы договоримся… сделка развалится.

Я вижу, как что-то пробегает в его глазах. Не триумф. Не удовлетворение. Что-то вроде… облегчения. Уважения? Или просто признание достойного противника? Он медленно кивает.

– Разумно. Позовем юристов обратно.

Он поворачивается, чтобы нажать кнопку вызова, и его профиль на фоне ночного города кажется вырезанным из гранита. А я стою, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Я только что согласилась на возможность родить ребенка от человека, которого ненавижу. Ради лжи. Ради компании. Ради призрака отцовского одобрения.

И самое страшное – где-то в самой глубине, в самом темном уголке души, шевельнулось не только отчаяние. Шевельнулся странный, запретный интерес. Интерес к тому, как далеко мы зайдем во всем этом фарсе, и куда нас это заведет.