Тишина в пентхаусе после их прибытия обретает иное качество. Она больше не пустая – она плотная, насыщенная напряжением. Кассандра в своей броне из черного шелка и холодного достоинства. Ее юрист, старый Маркус, смотрит на меня так, словно я дикий зверь, которого он ожидал увидеть в клетке, а не в гостиной за стаканом воды.

Хорошо. Пусть видят. Прямота сейчас – лучшая тактика.

– Господа, – мой голос, негромкий, но отчетливый, разрезает тишину. Все взгляды обращаются ко мне. – Все, что будет сказано сегодня здесь, строго конфиденциально. Ни одна живая душа за пределами этой комнаты не должна узнать о существовании этого черновика, не говоря уже о его пунктах. Мы обсуждаем юридический документ. Для внешнего мира – его не существует.

Я делаю паузу, давая словам осесть. Маркус недоверчиво хмурится. Кассандра просто смотрит, ее лицо – маска.

– Это слияние, – продолжаю я, переходя к сути, – носит чисто деловой характер. Цифры, активы, стабильность. Но для рынка, для прессы, для всего мира… оно должно стать историей. Романтической историей. Внезапная, страстная любовь, вспыхнувшая на фоне общей скорби и уважения к наследию Антонио. – Я произношу имя ее отца без особой теплоты, но и без вызова. Просто как факт. – Это – наш нарратив. И мы будем его придерживаться.

Кассандра слегка сжимает губы. Мысль о том, чтобы выставлять напоказ эту ложь, явно причиняет ей физическую боль. Но она кивает. Единственный раз. Она понимает необходимость.

– Хорошо. Начнем с формальностей. Дата, – говорю я, обращаясь уже ко всем.

Ее юрист кашляет в кулак.

– Учитывая, что госпожа Аурелия находится в трауре, церемония должна быть максимально скромной и приватной. Никакой помпезности.

– Согласен, – поддерживаю я. Это даже удобно. – Через три недели. Этого достаточно, чтобы подготовить необходимые документы и запустить «утечку» в светскую хронику о наших… частых встречах. Сама церемония – в мэрии или здесь, в пентхаусе. Минимум свидетелей. Фотограф – один, свой. Снимки пойдут в прессу только после подписания всех финансовых соглашений.

– Две недели, – тихо, но четко говорит Кассандра. Она смотрит не на юристов, а прямо на меня. – Каждый день – это новые сплетни, давление. Нужно поставить точку. Как можно скорее.

В ее голосе слышится сталь, но и изнеможение. Она хочет поскорее пройти через этот ад. Я изучаю ее лицо. Не вижу истерики – вижу решимость. Две недели… Рискованно, но возможно. Ускорит все процессы.

– Хорошо. Две недели, – соглашаюсь я. – Вирджил, – киваю своему юристу, – внесите коррективы в график. Теперь к контракту.

Следующие два часа – это не переговоры, а тончайшая хирургия. Вирджил и Маркус склоняются над своими ноутбуками, обмениваясь файлами, споря о формулировках. Я наблюдаю за Кассандрой. Она не отступает ни на йоту.

Пункт о разделе имущества. Она настаивает на полном разграничении всего, что принадлежало ей и мне до брака, и четко разделенном проценте от будущих прибылей «Аурелии» за период «альянса». Я соглашаюсь. Деньги сейчас не главное.

Пункт о неприкосновенности «Аурелии». Тут идут самые жаркие споры. Она требует права вето на любые кадровые перестановки и стратегические решения в ее компании. Мой юрист предлагает лишь «совещательный голос». В воздухе запахло порохом.

– Кассандра, – вмешиваюсь я, когда голоса за столом начинают греметь. – Твой операционный контроль остается при тебе. Но если твои решения начнут угрожать стабильности всего альянса, а значит, и моим вложениям, у меня должен быть механизм воздействия. Не увольнения. Но, скажем, право назначить своего финансового контролера для аудита.

Она смотрит на меня, ища подвох.

– Только аудит. Без права вмешательства в операционную деятельность. И только после письменного обоснования, которое будет рассмотрено независимым арбитражем.

Жестко. Умно. Она учится.

– Принимаю, – говорю я.

Пункт о совместном проживании. Тут я проявляю инициативу.

– Для легенды потребуются совместные фото из «дома». Тебе не обязательно переезжать сюда навсегда. Но тебе понадобятся здесь личные вещи. Гардероб. Кабинет. На время.

Она бледнеет, но кивает.

– Отдельная спальня. Со своим входом.

– Само собой, – отвечаю я, и в голове на секунду возникает образ этой самой спальни – на другом конце пентхауса, за глухой дверью. Странно пустой образ.

Обсуждение течет, пункт за пунктом. Конфиденциальность, публичные выступления, срок действия контракта (два года), условия его досрочного расторжения. Она бдит за каждым словом. Ее ум остёр, а интуиция, подкрепленная ненавистью, безошибочно находит каждую лазейку, которую пытается оставить мой юрист.

***

Тишина в стеклянной гостиной была уже не рабочей, а предгрозовой. Все пункты, казалось, были согласованы, контракт приобретал четкие формы. И тут юрист Логана, этот бесстрастный человек в очках, склонился над своим ноутбуком и произнес, как будто речь идет о пункте про страховку:

– Наследники…

Слово повисло в воздухе, тяжелое и несвоевременное, как гром среди ясного неба. Оно прозвучало так по-деловому, так буднично, что на мгновение мой мозг отказался его понимать. А потом – понял. И все внутри сжалось в ледяной, панический ком.

Неестественная, гробовая тишина воцарилась в комнате. Даже Маркус замер, его взгляд застыл над ноутбуком. Я почувствовала, как взгляд Логана уперся в меня. Мои глаза, должно быть, выдали все – мгновенную, животную растерянность, панику, которую я не успела спрятать за маской. Мы смотрели друг на друга через стол, и мне показалось, что он читает мои мысли, видит тот хаос, который вызвало это одно-единственное слово.

Он не отвел взгляда, когда заговорил, обращаясь к юристам, но адресуя слова, казалось, только мне:

– Господа, оставьте нас.