– Есть ли проблемы у современного театра?
– Как и в любом другом живом деле, в театре море сложностей, запутанностей и проблем. В век интернета и бесконечных интеграций одного в другое, сложно иметь не замыленный взгляд и ясно понимать, а что собственно такое, театр. Он запутан, пожалуй, так же, как и человек. В ежедневных заботах о личной жизни, карьере, самоидентификации, принадлежности. Попробуем порассуждать.
Например… Активная интеграция живописи и архитектуры в театре часто сталкивает режиссеро-центричную сценографию в область инсталляции. Это, например, мне, как визуалу, кажется прекрасным. Но у зрителя, идущего на название, на узнаваемую литературу это не вызовет приятного отклика. Его ожидания будут обмануты. Как если бы он шел на русскоязычный фольклор, а оказался на японском стендапе, и не поняв ни слова, в раздражении вышел. Учить японский ресурса нет. Здесь снова возникает конфликт интересов. С одной стороны, это обогащает постановочные возможности художника, делает образные решения сцен многообразнее. Но всегда стоит вопрос: в какой момент такая активная изобразительность начинает подавлять живое актерское присутствие? Принято считать, что важнее актера на сцене нет ничего. И таких столкновений масса.
– В чем на твой взгляд, проблема зрителя, который не понимает современный театр?
– Наверное в том же, в чем и достоинство. Непредсказуем. Субъективен. Моложав и экспериментален по натуре. Нагловат и самонадеян, как любой подросток.
– Нужно ли зрителю готовиться к современной режиссуре? Если да, то как?
– Готовиться необходимо! И заходить на эту территорию нужно со всех дверей, через которые современный театр ведет диалог со зрителем. Будучи не образованным в театральном «мейнстриме», или точнее скажем, в давно освоенных приемах, не имея некоторую степень образованности в мире театра… Как подключить зрителя, допустим, к таким инструментам, как кросс-кастинг. Когда зритель, например, неожиданно натыкается на исполнение мужских ролей женщинами. И испытывает только отрицание. Не понимая, что за этим кроется образ. Таким принципиальным решением в распределении были Мария и Вера на роли Моцарта и Пушкина в «Маленьких трагедиях» Гомельской драмы. Или в «Бесах» (спектакль театра «Мастерская»), где так же мужские роли некоторых либеральных горожан исполняются девушками. Не разбираясь с идеей о бесполости бесов, неподготовленный зритель пугается и уходит прямо с первого акта, не дожидаясь развязок и разгерметизации смыслов.
Или перформативность внутри сценического действия. Все формы возникновения дополнительной реальностей внутри сценического действия. Видео. Воздействие саундом. Физический театр. На все открытый, доступный сценический язык, которым пользуется профессиональный мир. Уже десятилетия. Его хорошо бы учиться читать и понимать. Не знаю… Или нет. Сложный вопрос.
– Что преобладает в театре, на твой взгляд? Чувствование его зрителем или разгадываение пасхалок и смыслов режиссера?
– Я, конечно, за эмоциональный интеллект. Чтобы спектакль вызывал исключительно чувства, эмоции. Сложные, может быть, противоречивые, но чувства. Это самый крутой багаж, с которым выходишь со спектакля. Разгадывание, как, впрочем, и загадывание, бывает тоже процессом интересным, но сюжеты, порождающие сильные чувства – это круто! Что-то откликается в эмоциональной памяти, и чувственное восприятие, оно становится глубоко пережитым опытом. Реальным. Таким же сильным, как некоторые потрясения жизни. Представляете. Спектакль может изменить химический состав внутри человека. Передать ему опыт. Если, конечно, он готов к работе. А загадка, ребус… что? Разгадал и все тут. Если разгадал. А уж сколько, их этих «пасхалок», ищут там, где их нет. Зритель ведь и такими болезнями болеет. И профессиональный зритель чаще всего. Режиссерский авторский театр – это важное явление. Это театр Ю. Н. Бутусова, Д. А. Крымова. Это все необходимо беречь.
– Что такое вообще современный театр и зачем его понимать?
Отличие его от классического, если в любой режиссуре есть метафоры и образы, то, что отличает современную режиссуру?
– Насколько я понимаю особое свойство современного театра… это мое личное, и, во многом, субъективное мнение. Что современный театр более наивен и открыт. Любой академизм подразумевает знание, и как делать, и чему, в конце концов, учить. Современный театр не имеет такой широкой библиотеки ответов, он спотыкается и ищет. Сомневается и часто тонет в ошибках этого самого поиска. Формы, в первую очередь. Потому как содержание мы изучаем одно и тоже. Психологос. Знание о душе. Современный театр он вообще вне выбора стен, четвертых, пятых, шестых. Он – изначально в диалоге. И поэтому, подобно лирической поэзии, современный театр = авторский. Искренность не в обобщениях. Как заставить зрителя забыть об удобстве наблюдателя? Как заново научить его думать здесь и сейчас, рефлексировать вместе с сюжетом?
Активно.
Не расслабленно.
Неудобно.
Современный театр – это когда зритель твой соавтор и соучастник. И об этом нужно помнить, когда сочиняешь спектакль. Оставлять эти зоны, тишины, для размышления. Там, где в академическом спектакле все будет названо, предпочтительнее оставить ЗОНУ для сотворчества.
Поэтому иногда фигура покидающего партер разозлившегося человека вызывает такой же интерес и уважение, как силуэт уснувшего или вытянутая шея вовлеченного. Неприятие тоже диалог.
Аплодисменты, поклоны, роли главные и второстепенные, банкеты, замены, скандалы. Все это вторично. Первичен поиск и реальный процесс сочинения.
Продукт – вторичен. И часто даже менее интересен, чем путь к премьере.
– Для чего, на твой взгляд, театр зрителю?
– Театр – это инструмент познания сложного мира человека. Инструмент двусторонний, и для тех, кто в него заходит с улицы и для тех, кто сочиняет. Всем, кто тянется к подобной форме самопознания… вот им зачем-то театр и нужен. Причем, в любом виде. Танец. Живопись. Молчание. Литература. В конце концов – театр – это некая свобода.
Я противник прямого развлечения зрителей. Хоть в развлечении ничего плохого нет. Отдыхающие в субботу тела, не включенные в происходящее – пугают. Но вопрос: чем и как развлекать? В институте, рассказывая о западном театре, о сложной романтической литературе, об ищущих практиках, таких, как Арто, Гротовский, Брук, нам тихонько приоткрывали какие-то интересные дверцы в профессии. Эфрос, Любимов, Товстоногов… авторские театры. Ни говоря уже, о магнетическом интересе, который вызывает сама суть поисков Мейерхольда в области условного театра Дель арте, Вахтангов, Евреинов. Вот благодаря тому, что находишься в этом длительном тексте, под названием XX век, Станиславский, постдраматизм, акционизм, реализм и так далее, пока есть эти инструменты, театр будет интересен.
– Нужно ли воспитывать «нафталинового зрителя» и давать ему современный театр или пусть смотрит классику и понятную ему форму?
– С радостью! Нужно все. Театр был и всегда будет разным: этически, эстетически. Хотя этика от эстетики неотделима. Но есть уникальные примеры театра кукольного. Мощнейшие авторские спектакли Руслана Кудашова, Яны Туминой, театр художников AXE и перформативно-физическая группа DEREVO, где мне посчастливилось работать. Формальный театр Андрея Могучего, превратившийся в золотую эпоху БДТ.
Поэтому и тот зритель, который предпочитает «вареную картошку» в виде антреприз и не напрягающих сильно, легких спектаклей, он тоже нужен. Пусть будет все. Итак, процент театральной публики невелик. Зачем его делить?
Я хотел бы, чтобы у зрителей Александринского театра основная и Новая сцена воспринимались как единый театр. Да, на Новой сцене может быть, чуть более экспериментальное произведение, возможно, но язык, может быть, и на большой сцене по-своему радикальный. Ну, понятно, что это большой зал, и все равно там есть, должны быть какие-то вещи фундаментальные, поэтому и на классику в основном идет акцент. Она помогает удержать большую аудиторию, несмотря на какой-то экспериментальный характер работы режиссера. На Новой сцене можно увидеть более нетрадиционные произведения, скажем, более редкую, или какую-то еще более экспериментальную работу. Нет, мне бы хотелось, чтобы это воспринялось как единое целое, но восприятие сильно не отличалось, чтобы понимали, что и на основной сцене можно получить что-то интересное, что-то по-своему уникальное.
Часто слышу вопрос – где современные авторы? Почему все время ставим классиков? Возьмем Горького. Мне кажется, он очень современный. Современный в своих вопросах. Это все-таки начало ХХ века, 1900‐е годы. Я не скажу, что это мой любимый писатель, которого я читаю на досуге. Но я его больше всех так ставлю, получается. Я вот поставил «Дачники», их привезут скоро из Новосибирска. Я сколько ни пытался читать его биографию, но я не могу увлечься его судьбой, его личностью, его какие-то взгляды я понимаю и анализирую их, но я не могу ими увлечься. Но мне очень интересны его пьесы. Мне кажется, что они дают свободу определенную режиссеру, потому что это история коллективная. То есть он всегда писал про социальные слои. Вот «Мещане» про мещан, «На дне», грубо говоря, людей, бомжей, маргиналов. «Дачники» про интеллигенцию. То есть это такой ноу-хау. Он исследовал некий слой. И сегодня, когда происходят разные интересные события, и жизнь наша меняется, и интересно изучать, что вот внутри этих людей происходит, смотря на какой-то слой, ну, попадать начинает.
Сейчас вот… Я говорю, я не знаток, я только разговариваю с какими-то людьми и вот последнее время все равно есть большие имена, но все эти имена мы давно знаем. То есть нет таких суперстар, все кто в первой линейке давно уже все состоялись как режиссеры, и прям новых имен за последние несколько лет не возникло. Но я говорю, я могу ошибаться и делиться только своими ощущениями, наблюдениями и вот со слов передаю, с кем я общался, например. Может быть так и будет, наш театр, он не отстал, особенно по форме, по содержанию. Все равно нужно смотреть. Конечно, я думаю что не проходит бесследно то, что некоторые режиссеры уехали, это понятно. Уехали большие имена, те которые составляли огромную часть театрального ландшафта. В общем, несмотря на то, что я думаю, и много работ сейчас выходит, постепенно. Мне кажется, театр все равно живет, работает, ищет несмотря на все сложности, которые есть сейчас.
– Театр должен зрителю, зритель – театру? Это совместная работа, или вообще никто никому не должен, и будь что будет? Интересно поразмышлять об этом.
– Ну, хотелось бы третье, наверное. Никто никому не должен, но… Ты не должен, художник, становиться заложником того, что он кому-то что-то должен. Зрителю, вот я сейчас должен. А зритель тем более не должен ничего. Зритель приходит, он должен прийти только с открытым сердцем, c готовностью воспринимать то, что будет и все. А режиссер должен сделать качественно свою работу. Не халтуру, а качественно сделать. То есть, есть неопределенные, ну как бы качественные какие-то показы. А дальше это понравится, не понравится. Это все очень субъективная вещь. Но главное, чтобы это не была халтура. Конечно, есть в этом плане ответственность. Это мне кажется странно такими категориями мыслить.